В августе 1923 года на пермскую землю ступила Нина Гаген-Торн, 22-летняя студентка экономического отделения факультета общественных наук Петроградского университета. Она приехала в Прикамье в поисках ценной рукописи, а также за фольклором северных поселений. Команде «Прожито» удалось найти всего четыре записи о путешествии будущего знаменитого ученого-этнографа. Но какие это записи!
4 августа Нина, находящаяся в Архангельске на практике, пишет, что поиски некоей древней рукописи, находящейся у местного жителя, провалились: хранитель, проживавший на острове Соломбала, уехал жить в Чердынь.
Подруги-студентки из Пермского университета Дина и Зина, также проходящие практику в Архангельске, дают ей совет – попытаться получить так называемый литер – документ на право бесплатного или льготного проезда. Реализовать идею получается сходу, и Нина едет на пароходе в Котлас, а затем по железной дороге в Пермь. Как прошло это путешествие, Гаген-Торн в дневнике не пишет. В Перми она покупает билет на пароход до Чердыни и отправляется на поиски рукописи.
Записи, вернее одна, главная запись Гаген-Торн о Чердыни – настоящий шедевр. Она пропитана некоей «настоящестью», читая эти строки, можно легко визуализировать для себя события, в которых закружило Нину, как только она сошла с трапа парохода.
«16 августа. «Степан Халтурин» (пароход, – прим. ред.) повернул обратно к Перми, а я вылезла в Чердыни. Первый раз в жизни увидела я уездный городишко.
К Каме спускались с крутого берега две деревянные лестницы. У пристани толпились бабы, приоткрыв белые тряпки на корзинах.
– А вот, а вот творожные шаньги! Пироги с грибами! А ну, а ну – налетай! <>
Вышла на широкую пыльную площадь, на другой стороне высунулась из-за деревьев белая каменная церковь. Приземистая, с синими куполами. А во все стороны от нее – поросшие травой улицы. По обеим сторонам домики то прятались за кусты черемухи и бузины, то высовывались из палисадников. У каждого стояли деревянные, украшенные металлическими бляшками гвоздей ворота, и рядом – калитка.
Шла я вдоль улицы, сама еще не зная куда; глазела. И на меня, чувствую, из окон глазеют. Ребятишки выбегают за ворота и глядят вслед. Вдруг они закричали:
– Матвеич да Михеич идут! Матвеич с Михеичем!
Серединой улицы шел человек с балалайкой. Он приплясывал, пошатываясь, но ловко сохранял равновесие и припевал:
Трах, тах, тара-рах!
Появился монах
На сионских горах:
У его трубка в зубах,
Балалайка в руках!
Рядом с ним шел большой козел, тряся бородой и тоже пошатываясь.
Изредка козел останавливался, открывал бородатый рот и кричал: «Бэ-ээ!»
– Поет, поет! – с восторгом кричали ребятишки.
– А ну подноси кто-нибудь, мы не так запоем! – сказал человек. И козел закричал, подтверждая: «Бэ-э-э!»
У ворот там и сям показывались люди. Какой-то старик сел на лавочку, не спеша вынул из кармана кошель и крикнул:
– Ванька! Принеси им чекушку!
Босоногий мальчишка, зажав в кулаке деньги, побежал в переулок. Он вернулся и, переводя дух, протянул человеку с балалайкой бутылку. Тот взял, посмотрел на свет, крякнул и стал пить, запрокинув голову. Козел смотрел на него рыжими глазами. Потом разбежался, пнул его в бок рогами и встал, раскрыв рот.
– Просит! Просит свою долю! – закричали ребятишки.
Человек оторвался от бутылки.
– Не обижу! – хлебнул еще раз и протянул бутылку козлу. Козел жадно раскрыл рот и запрокинул рога. Человек, держа под мышкой балалайку, лил ему в рот, приговаривая: Пей, Михей, пляши веселей!
Со всех сторон глядели люди.
– Невинную тварь и ту совратили, безбожники, – со скамейки сказала старушка, поправляя платок и качая головой.
– Как совратили, бабушка? – спросила я.
– Да был козел как козел, обыкновенная животная. А как вернулись они с войны (мужчины, война имеется ввиду, скорее всего, гражданская, – прим. ред.), пошли, с радости, что целы, по кабакам и его, козла, выучили. Шатается теперь по городу, только что не сквернословит. Хозяин от него отступился. Кому нужна такая животная? Караулит он у кабаков. И ведь каждый-то ирод – сам пьет и ему подает.
– Водку?
– Водки у нас нет, кумышка (вотяцкая водка, – прим. ред.) самогонная. Вольют козлу и идут вместе, песни играют.
Мужик отдал мальчишке бутылку, взял балалайку и запел. Козел шел рядом, покачиваясь. Кругом у ворот хохотали люди.
– Вот какие времена пришли, – вздохнула старушка, – животная и та озорует.
– Нешто раньше не бывало? – отозвался старик у других ворот. – Не твой ли свекор, Матрена Ниловна, так напоил гусей суслом, что они пали как мертвые. Их даже ощипали, думали, пропащие.
– Это было, – нехотя согласилась старушка, – но безобразий таких, чтоб животная песни средь улицы пела, – не бывало.
Так встретил меня древний торговый град Чердынь».
Короткий, но потрясающий рассказ-зарисовка о простой повседневной жизни Чердыни. Неудивительно, что в зрелом возрасте Нина Гаген-Торн прославилась не только как этнограф, но и как литератор. Наверняка эта история была ею приукрашена, превращена в почти сказку. Но каков слог!
Из Чердыни Нина отправилась в Бондюг, где, как ей указали, живет тот самый хранитель старинной рукописи.
«Четвертый день я в Бондюге. Остановилась у учительницы в школе. Она интересуется краеведением и много мне помогла. <> Бродила по селу, собирая фольклорный материал у старух, которые домовничают, потом шла в лес и варила на костре грибы. Вкусно и безрасходно. А набрать их здесь – раз плюнуть, полно грибов.
Узнала у нее, что действительно был такой старичок, «великой учености по церковно-славянскому языку», да помер два года назад. Жаль! И придется подвигаться к Перми, август к концу идет, а мне еще много верст пешочком идти. Завтра тронусь».
В последних числах августа студентка выходит в Пермь. Пешком. В дороге она делает еще одну запись, в которой рассказывает, что переночевала в какой-то деревне. Больше о Перми дневниковых заметок от Гаген-Торн пока не найдено.
Историк, специалист по социально-экономической и политической истории XIX века, академик АН СССР Николай Дружинин, судя по его дневнику, в 1925 году приезжал в Пермь просто развеяться. И оставил о наших краях весьма поэтические записи, о которых мы расскажем с следующем номере «Звезды». Не пропустите.
