Гимназист посвятил его своему к тому времени уже почившему отцу. Псевдоним Пермяк не стал постоянным литературным прозвищем Ильина, но с тех пор он считал себя писателем. И мы с ним согласны! Через десять лет, в 1906 году, он выберет для своего литературного творчества фамилию Осоргин, доставшуюся ему от прадеда. И уже с этим именем войдет в мировую литературу. Однако останется пермяком по своей сути, о чем неоднократно – во всех путешествиях, двух эмиграциях, в немецкой оккупации и на смертном одре – не уставал напоминать.
«Я радуюсь и горжусь, что родился в глубокой провинции, в деревянном доме, окруженном несчитанными десятинами, никогда не знавшими крепостного права, и что голубая кровь отцов окислилась во мне независимыми просторами, очистилась речной и родниковой водой, и позволила мне во всех скитаниях остаться простым, срединным русским человеком, не извращенным ни сословным, ни расовым сознанием, сыном земли и братом любого двуногого».
Осоргина можно назвать дважды патриотом – он был предан не только своему родному городу – Перми, но и России. На вопрос анкеты, которую он заполнял перед высылкой из страны: «Как вы относитесь к Советской власти?», он ответил: «С удивлением». А когда берег Родины исчез из видимости, он присоединился к своим спутникам – пассажирам философского парохода – и предложил тост: «За счастье России, которая нас вышвырнула!»
Он никогда не стеснялся ни своего города, ни своей страны. И давал совет растерявшимся эмигрантам: «На вопрос, кто вы, нужно отвечать не «извините, я русский», а просто «русский». Эту преданность Родине Михаил Андреевич всегда подчеркивал: «Мое счастье не в том, чтобы я, чтобы мы увидели Россию возрожденной и свободной, а в том, чтобы таково было ее будущее». И эта его любовь не была лишь созерцательной, она была активной и деятельной.
В 1921 году, поняв, что на тот момент главным врагом русского народа стал голод, он встал у истока Всероссийского комитета помощи голодающим – общественной организации «Помгол». Занимался публицистикой: сначала в газете «Пермские губернские ведомости», а позже сотрудничал с газетой «Русские ведомости» и журналом «Вестник Европы», где вышло более трехсот его материалов.
В них он продолжал знакомить провинциалов (тех же пермяков) – с событиями уже европейского масштаба. Работал Михаил Андреевич и военным корреспондентом, освещая балканские войны 1912 года. Писал в своем особом жанре и стиле – это были беллетристические эссе, щедро приправленные иронией. Его деятельная натура и тут взяла верх – Осоргин стоял у истоков создания и стал первым председателем Всероссийского Союза журналистов. Это произошло в 1918 году. Никакие разногласия с властями не мешали ему сохранять советский паспорт вплоть до 1937 года. А потом он просто жил без документов.
Осоргин – один из самых известных масонов, в чьих рядах он оказался в Италии в 1914 году. В тайном учении его привлекла идея ненасильственного сопротивления и анонимность добрых дел, а также идея братства. Свой вариант масонства он предложил в ложе «Северные братья», объединяя таким образом русскую эмиграцию во Франции.
Но как бы серьезно сам писатель ни относился к масонским идеям, все они разбиваются об его повесть «Вольный каменщик» (18+), в которой Михаил Андреевич с неподражаемым юмором описывает злоключения новообращенного «масона» Егора Тетюхина.
Мировую известность принес Осоргину роман «Сивцев Вражек» (16+), герои которого – представители прекраснодушной русской интеллигенции на сломе эпох. Его лучшие книги были написаны и опубликованы им в эмиграции: «Повесть о сестре»,
«Свидетель истории», «Книга о концах», «Повесть о некоей девице», «Времена», «Чудо на озере», «Происшествия Зеленого мира» (все произведения 16+).
Всего Михаил Андреевич написал 41 книгу и бесчисленное количество рассказов, которые пленяют незамутненным жаргоном и прочим мусором прекрасным, образцовым русским языком. Книги издавались, переводились и читались за границей, но на родине – никогда. Несколько раз Осоргин обращался к Максиму Горькому, с которым был хорошо знаком: «К изданию книг здесь я совершенно равнодушен, даже к переводу романа на разные языки. Хотел бы печататься только в России». Но это произошло лишь в 1989 году, практически через полвека после смерти автора. Сейчас одно из произведений Осоргина включено в школьную программу за 8 класс.
Недавно наблюдала, как пермская парочка фотографировалась у мемориальной доски Михаила Осоргина. Девушка попросила у приятеля его очки – попозировать. «Но это же не пенсне!» – с улыбкой ответил парень. Ну вы понимаете, о чем я. О гениальном рассказе «Пенсне»! (16+).
ОТЗЫВЫ ЧИТАТЕЛЕЙ
«Если наши соотечественники вновь полюбят литературу, то возрождения слова «патриот» начнется с мемуарной прозы Осоргина. Российский читатель к нему обязательно вернется, вернее, обретет как веру, с которой можно жить, мыслить, страдать и любить».
Людмила Долгина, журнал «Музей и мир», 2004 г. №1, «Возвращение рыцаря» (16+)
ПЕНСНЕ (16+)
«Что вещи живут своей особой жизнью – кто же сомневается? Часы шагают, хворают, кашляют, печка мыслит, запечатанное письмо подмигивает и рисуется, раздвинутые ножницы кричат, кресло сидит, с точностью копируя старого толстого дядю, книги дышат, ораторствуют, перекликаются на полках. Шляпа, висящая на гвозде, непременно передразнивает своего владельца, – но лицо у нее свое, забулдыжно-актерское. У висящего пальто всегда жалкая душонка и легкая нетрезвость. Что-то паразитическое чувствуется в кольце и особенно в серьгах, – и к ним с заметным презрением относятся вещи-труженики: демократический стакан, реакционная стеариновая свечка, интеллигент-термометр, неудачник из мещан – носовой платок, вечно юная и суетливая сплетница – почтовая марка.
Отрицать, что чайник, этот добродушный комик, – живое существо, может только совершенно нечуткий человек; именно чайник, так как кофейник, например, живет жизнью менее индивидуальной и заметной.
Но особенно меня всегда занимала одна любопытная черточка в жизни вещей – не всех, а некоторых. Это – страсть к путешествиям. Таковы: коробка спичек, карандаш, мундштук, гребенка, шейная запонка, еще некоторые. Много лет внимательно и любовно изучая их жизнь, я сначала предположил, а впоследствии убедился, это эти вещи время от времени уходят гулять – на минуту, на час, иногда на очень долгий срок. Есть случаи исторические (семисвечник, голубой бриллиант, исторический труд Тита Ливия и пр.), но в таких исчезновениях отчасти замешана человеческая воля, случай, злой умысел; на примере мелких вещиц легче установить полнейшую самостоятельность поступков.
Обычно такие исчезновения мы объясняем то своей рассеянностью, то чужой неаккуратностью, а нередко и кражей. Раньше я и сам так думал, и, не приди мне в голову понаблюдать жизнь вещей без предвзятого представления об их пассивности и «неодушевленности», – я бы и посейчас думал так элементарно.
Все читающие в постели знают, с какой настойчивостью «теряется» в складках одеяла карандаш, разрезной ножик, коробка спичек. Привычным жестом вы кладете на одеяло карандаш. Через минуту – карандаша нет. Вы шарите, ищите, злитесь: нет и нет. Откидываете простыни, смотрите под подушкой, на коврике, на столике: нет нигде. Ворча встаете, лезете в туфли, заглядываете под постель, находите там спички, запонку, открытое письмо – но карандаша нет. Ежась от холода, вы плететесь к столу, берете другой карандаш (обычно он оказывается неочиненным), чините его, возвращаетесь. Подоткнув под себя одеяло, чтобы согреться, вы наконец берете книжку, отложенную потому, что нечем было отчеркнуть нужное место. Раскрываете книжку – карандаш в ней.
Ясно, что сам попасть он в нее не мог, – но не менее ясно, что вы его туда не положили, не могли положить.
Обычно мимо таких фактов проходят, не придавая им значения. Напрасно! Вглядывайтесь внимательнее, и вам откроется целый новый мир вещей, живущих параллельно той жизни, которую мы для них выдумали.
Я помню поразительный случай с моим пенсне: простое пенсне, без оправы – два стекла и легкая дужка.
Сидя в кресле у стены, я читал; на новой главе хотел протереть стекла, вынул платок, и вдруг – пенсне исчезло. Опытный в этих делах, я обыскал не только все карманы, складки одежды, щели в кресле, маленький столик рядом, листы книжки – все решительно. Пенсне не было нигде; не быть и раньше не могло, так как я очень дальнозорок и мелкой печати без стекол не разбираю.
Не подумайте, что пенсне мое оказалось на носу; в таких случаях я прежде всего ощупываю переносицу; на ней были две свежие ямки – и ничего больше. Я отодвинул кресло, осмотрел на нем все кисточки и пуговки, о которых Козьма Прутков сказал, что они выдуманы самым глупым на свете человеком, – и все бесплодно.
Это было настолько чудовищно и нелепо, что я разделся, встряхнул одежду, сам подмел паркет от стены до самой середины комнаты. Усомнившись в себе, я обыскал письменный стол в соседней комнате, заглянул на вешалку, стыдливо пробежал глазом по ванной – все было напрасно.
Тогда я вспомнил, что ясно слышал звук падения пенсне; я еще порадовался, что – судя по звуку – оно не разбилось. И вот я снова ползаю по полу, смотрю сбоку, смотрю снизу, смотрю сверху, топаю ногами – чтобы хоть раздавить его, проклятое, и наконец успокаиваюсь. Ни-ка-ких!
Так и исчезло – как провалилось. Но в паркете не было ни единой щелочки.
Прошла неделя или больше. Про этот случай я не забыл и много раз о нем рассказывал, показывая и место происшествия. Как обычно, скептики смеялись, практики перещупывали кресло и осматривали пол, прислуга перетерла тряпочкой все предметы, вымела все пылинки и даже вымыла черную лестницу (до следующего этажа). Вся квартира обновилась, посвежела – но пенсне не было.
Один мой знакомый, заинтересовавшись случаем, хотел дойти до разгадки индуктивным способом. Он записал номер пенсне, начертил план комнаты, отметив расставленную мебель, спросил, нет ли у меня в квартире обезьяны, кошки или сороки, где я провел вечер накануне,– и целый день мыслил, пользуясь главным образом, методом исключения. К вечеру, недоверчиво и недружелюбно подав мне руку, он ушел. Жена его рассказывала потом, что он стонал всю ночь. Раньше это был спокойный человек, умеренных политических убеждений, знаток испанской литературы.
И вот сидел я однажды в том же кресле у той же стены, лишь с другой книжкой, по обыкновению отчеркивая карандашом наиболее умные и наиболее глупые места. На носу у меня было уже другое пенсне, новенькое, тугое, раздражающее. И вдруг – раз! – и падает карандаш. Перепуганный (не шутя! тут любопытнейшее психическое переживание!), я бросаюсь вдогонку. Мне почему-то представилось, что и карандаш должен бесследно исчезнуть. Но он лежал спокойно у стены, и… рядом с ним, смирненько, плотно прижавшись стоймя к стене, блеснули два стекла с тоненькой дужкой.
Вы можете, конечно, смеяться и утверждать, что я слеп (это неправда! я дальнозорок, но вижу отлично), что слепы все мои знакомые, слепа прислуга, ежедневно подметавшая каждый вершок пола, что это просто курьезный случай и прочее. Реалистически мыслящий человек имеет на все готовый ответ. Но нужно было видеть физиономию моего пенсне, вернувшегося из дальней прогулки, чтобы понять, что это – не случай и не недоглядка.
Еще поблескивая мутными, запыленными стеклами, жалкое, виноватое, словно вдавленное в стенку, оно являло картину такого рабского смирения, такой трусости, точно не оно – наездник моего носа, точно не я без него, а оно без меня не может существовать».
Фрагмент
Автор: Осоргин М.А.
