ШКОЛЬНЫЙ БУНТ И ПОДПОЛЬНАЯ ТИПОГРАФИЯ
«Вместо истории нам преподавали хронологию рождений и смертей бесчисленных русских и чужих императоров и императриц. Вместо географии – зубрили названия озер и полуостровов. Физику учили без опытов, геометрию без смысла, а естествознание в программу не входило». Это ли или какой-то конкретный повод однажды привел к реальному восстанию учащихся.
«…один из нас, руки в карманах, не зная, что делать: запеть, запить, плюнуть, утопиться – подошел к черной классной доске, орудию пытки и экрану бессмыслицы, и ударом каблука отшиб нижний колышек, на котором гильотина держалась в своей рамке. За минуту до этого ни у него, ни у всех остальных не было в мыслях разбивать плотину нашей мутной реки и взрывать тюремные стены. На треск повернулись головы, всколыхнулась дремота, и молча, как по уговору, все стали бить ногами черную доску. Она оказалась белой внутри, и она была разбита не на куски, а в малые щепы. Кто-то, на чью долю не выпало отвести душу сильным ударом, красный от натуги, выламывал железную дверцу изразцовой печки, другому силачу удалось отковырнуть кирпич, и голыми руками, спеша и ломая ногти, мы в несколько минут разнесли печь, разбили и сорвали с петель стеклянную дверь, столик, кафедру и принялись ломать ученические парты. На грохот сбежалась вся гимназия, и мальчики восторженно и понимающе смотрели на разрушение, которое уже не могло остановиться, – Бастилия должна была пасть».
Интересно, что никого после этого стихийного бунта не выгнали и даже не наказали. Школьный инспектор, вызванный для разбирательства на следующий день, произнес: «Что случилось – то случилось, и уж лучше, и для вас, и для нас, об этом не болтать». Мне показалось, что у него дрогнула скула, и все мы были смущены, – вспоминает Осоргин. – Наш бунт, больной, бессмысленный, ни против кого лично не направленный, был замолчан и забыт». Оснований для непослушания у гимназиста Миши было немало. Однажды, когда учитель немецкого хотел поставить его к доске, чтоб он простоял там целый урок, подросток побледнел, вышел из класса и ушел из гимназии. Более того, позже умудрился вызвать преподавателя на дуэль, и только увещевания директора помешали этому вопиющему событию.
«Литературу учили, – вспоминает Осоргин, – только «до Гоголя», поэтому пытливый мальчишка с такими же одноклассниками начал изучать предмет самостоятельно. Салтыкова-Щедрина, Достоевского и Чехова, а также Золя, Мопассана и Анатоля Франса, а также практически всю русскую классику и литературную критику они читали все вместе вслух, понемногу начали разбираться в художественных ценностях. По собственному признанию Михаила Осоргина, Толстым он был «поставлен на колени». До конца своих дней он оставался под впечатлением художественного гения Льва Николаевича.
Внеклассные занятия проходили в кабинете жандармского генерала – отца одного из участников литературного кружка. Однажды гимназисты нашли в генеральском столе такое, что привело их к осознанию, что «в нашем тихом городе живут таинственные люди, желающие пересоздать мир и во имя этого готовые на всякую жертву, и что преследованием и изничтожением этих героев занимается Володин отец».
Подростки ухитрились предупредить революционеров, адрес которых узнали из секретных документов, о предстоящем обыске. Те, за неимением лучшего решения, передали гимназистам свою подпольную типографию. Которая была спрятана… в спальне того самого жандармского генерала! Революционеры были спасены. Типографию гимназисты позже перепрятали в снег – и на этом успокоились. И да, никто из участников общества «Пятерка» не стал писателем. А Михаил Осоргин подробно описал все случившееся в одноименном рассказе.
Любовь к литературе не могла не выразиться в желании самому заняться писательством. Михаила взбодрил его успех в шестом классе, когда он представил сочинение на заданную тему о русской женщине по Пушкину и Лермонтову. Сочинение было размером с общую тетрадь, потому что уж о женщинах-то в шестом классе гимназии мальчишка знал все. В своем опусе он по-отечески «отшлепал» Онегина и Печорина, похвалил Татьяну и получил пять с плюсом, а его творение было торжественно прочтено перед классом. Год спустя Михаил написал свой первый рассказ, по сюжету которого молодая девушка упала в воду и утонула, а ее отец сошел с ума и бегал с дикими возгласами по полям и лесам. Новеллу он послал в петербургский журнал, редактор которого, не осведомляясь о возрасте автора, сообщил гимназисту, что его рассказ принят и пойдет в ближайший номер. С публикации рассказа «Отец» (16+) и началась история писателя Осоргина.
Но как бы ни ругал Михаил гимназию и своих учителей, все же именно здесь были замечены его способности и предсказано его будущее. «На приемном экзамене не сделаю в диктовке ни одной ошибки, и учитель русского языка, дохнув табаком и водкой, скажет: «Молодец, будешь писателем!» – кони взовьются, и колесница жизни помчится по ухабам…»
И удивительное дело, все эти яркие происшествия школьной жизни еще не раз повторялись в жизни писателя. Он всегда и всеми считался ловеласом (а ведь учитель немецкого придирался из ревности к 16-летнему сопернику), какое-то время продолжал помогать революции. Одна из полемических статей об Осоргине в эмигрантском издании даже называлась «Ловелас революции». А еще он стал большим писателем и незаурядным литературным критиком, за рецензиями которого охотились крупные журналы.
ОТЗЫВЫ ЧИТАТЕЛЕЙ
«Осоргину необходимо доверие читателя. Все, что он пишет, должно производить впечатление непринужденной, безыскусственной беседы, интимного общения. Автор не сочиняет, не приукрашивает, а «просто» рассказывает то, что было, без литературных претензий. ...чтобы оправдать «старомодность» своего стиля, он прибегает к фикции «самого обыкновенного человека», который не пишет, а так, пописывает».
Константин Мочульский. 1931.
Из книги «Современное русское зарубежье» (16+).
ПЯТЕРКА (16+)
«Тайну, открытую нами двоими, мы не вынесли на обсуждение пятерки, а решили лишь слегка приоткрыть Константину Лукину, которого мы сразу заподозрили в связи с неведомыми героями. Ему мы рассказали о брошюре, случайно попавшей в наши руки, и приятно поразили его некоторыми вычитанными фразами и буйными мыслями. Лукин сознался, что он кое-что подобное читал и слыхал. От братьев-близнецов все было скрыто, не потому, чтобы мы им не доверяли, а просто ввиду их явного легкомыслия: в это время один из них, Алеша, разочаровавшись в гимназистке, с которой ежедневно катался на катке, уступил ее брату Мите так, что она об этом даже не догадалась: они были похожи друг на друга вплоть до родинки на левой щеке; затем, пожалев о своей жертве, он опять вытеснил брата и продолжил роман с того места, на котором тот его кончил. Таких проделок классическая литература не одобряла, а революционная совсем не предусматривала, и мы братьев-близнецов от своей тайны отставили.
Скоро наша тайна осложнилась тем, что мы нашли в столе генерала подозрительный список и телеграфный шифр. И то и другое для себя переписали – вдруг зачем-нибудь пригодится! Шифр, действительно, пригодился для чтения телеграмм, а в телеграммах встретилось упоминание и фамилий, значившихся в списке. Как раз в то же время к генералу стал часто приезжать прокурор, а Володя и раньше знал, что их свиданья предшествовали долгим ночным отлучкам отца или его отъездам в уездные города.
Было совершенно естественно, заманчиво и крайне интересно противопоставить тайнам жандармским – тайну нашу. К столу был подобран ключ, а в маленькой домашней канцелярии генерала столы вообще не запирались. Разбираться в делах было нелегко, но кое-что мы все-таки постигли сразу. Так, например, мы догадались, что телеграфный приказ, в связи с приездом прокурора, означал близость действий. Тогда мы вызывали Костю Лукина и тоже устраивали совещание. После расшифровки фамилий Костя отправлялся известить кого-то из «главных» о нашем открытии, – и после ночной отлучки генерал за обедом уже не был, как прежде, веселым, а хмурился и бранил прислугу: мы явно портили ему карьеру. Должен сказать, что нас это занимало больше как опасная игра и как «ужасная тайна», и потому, несмотря на все просьбы Кости Лукина допустить его к нашим «документам», – вероятно, он имел прямые поручения, – мы решительно ему в этом отказывали: тайна и организация наши, Костя – лишь необходимая связь с потусторонним миром. В нужную минуту мы всегда окажемся на высоте!
И мы это доказали. Дело шло о нелегальной типографии в нашем городе, точнее – о листках, печатанных на гектографе. Генерал получил точнейшие сведения с адресом и готовил неожиданный налет. Разумеется, это заинтересовало и нас с Володей. Срочно предупрежденный Лукин, на этот раз оказавшийся совершенно не осведомленным, получил от нас адрес и отправился действовать. Мы предупредили, что обыск будет в эту же ночь. Там, куда мы отправили Костю, произошел переполох, и испуганные типографы, доверившись Косте, тут же нагрузили его коробками желатиновой массы, чернилами, ворохом отпечатанных листков и всем, что могло выдать их работу. Не смея тащить это к себе домой, Костя добросовестно доставил все в квартиру жандармского генерала и отдал нам, – целый объемистый багаж. То был вечер торжества и страха. В чистенькой комнате Володи было негде скрыть этот революционный ворох, и мы, опасаясь раскрытия нашей тайны, когда, по уходе Володи в гимназию будут прибирать его комнату, догадались использовать темную спальню генерала, где небольшими пачками засунули за платяной шкаф всю типографию, которую он так жаждал обнаружить. Может быть, это было не особенно благоразумно, но зато в духе самых занимательных романов, хотя еще не детективных, потому что таких в наше время еще не писали и не читали.
Обыск, в ту же ночь произведенный генералом, имел скандальный неуспех: даже пятен от гектографических чернил не было обнаружено, и руки хозяев оказались чистыми. После Лукин говорил нам, что кто-то все же был арестован, однако скоро выпущен: не было никаких решительно улик. Несмотря на воскресенье, генерал в день после обыска вызывал в свою личную канцелярию и громил на чем свет стоит разных людей, а Володя, прислушиваясь, замирал в восторге и ужасе. Говоря по совести, мы были напуганы своей собственной проделкой, и только спустя несколько дней решились извлечь из-за шкапа и вынести из дому нелегальную типографию.
Под вечер в двух пакетах мы унесли ее за город и закопали в глубокий снег среди первых деревьев леса, подходившего почти к самому городу. Бумаги мы догадались сжечь в печке дома. Подвиг был закончен – и наступило успокоенье.
Что было дальше? Дальше мы кончили гимназию, т. е. литературу «до Гоголя» и историю до освобождения крестьян. Володя стал инженером, я – адвокатом, братья Черных врачами, уже меньше похожими и не замещавшими друг друга у постели больных. С Константином Лукиным мы жили вместе в Москве на Бронной в Гиршах, но только до второго курса, когда я впервые был сослан на родину, а он гораздо дальше, я вернулся, а он умер от тифа на сибирском этапе. Вообще дальше была жизнь, не вполне предусмотренная классической литературой и гектографированными листками, но и не столь уж неожиданная для прятавших типографию за шкап жандармского генерала».
Фрагмент рассказа.
Автор: Михаил Осоргин, 1937 год
