Известным генеалогом XIX века князем Петром Долгоруким род Ильиных отнесен к потомству Рюрика. К нему принадлежал и художник Андрей, сын Ильин, жалованный иконописец Оружейной палаты XVII века. Ильины были стольниками при дворе Петра Первого, а в более поздние времена среди предков Михаила Андреевича встречались ученые, полководцы и адмиралы: например, герой Чесменского сражения Дмитрий Сергеевич Ильин, которому на его родине в Тверской области был поставлен памятник.
Для будущего писателя значимым казалось родство с писателем Сергеем Аксаковым, автором «Аленького цветочка» (6+). Его книгами Михаил зачитывался еще подростком, позже называл его «охотником и священником в храме природы». Особенно он выделял повесть «Детские годы Багрова-внука» (12+), написанную его неблизким родственником.
Легковесное отношение к великородным корням время от времени проскальзывало в мемуарных строчках писателя: «И конечно, мне было совсем чуждо то чувство гордости, которое слышалось в словах бабушки: «Ты помни, что мы не какие-нибудь, а столбовые. Дворян много, а столбовые все записаны в одну книгу». Эта самая уфимская бабушка Надежда Львовна Ильина рассказывала внуку об огромном роде уфимских Осоргиных – потомках Федора Осоргина, основателя рода.
Фамилию своего прапрадеда Михаил Ильин впоследствии возьмет в качестве литературного псевдонима. Таким образом деликатно подчеркнув нерушимую связь с голубой кровью своих предков, да и практически – сохраняя уходящую фамилию, так как ее носителей уже не было. По материнской линии у Михаила тоже были именитые предшественники. Его дед Александр Савин принадлежал к старинному уфимскому роду Савиных, ведущему свою историю с 1633 года.
Александр Степанович в середине XIX века служил директором училищ и уфимской мужской гимназии. Родители писателя жили в Уфе, где познакомились и поженились. Отец писателя Андрей Ильин активно занимался проведением крестьянской и судебной реформ Александра II, имел за это многочисленные награды. Которые, впрочем, никогда не носил, так как считал, что должен работать не ради них, и не только в теории.
В декабре 1863 года он и его сотоварищи на собственные пожертвования открыл бесплатную школу в Архиерейской слободе под Уфой. В свое время он отказался от своего небольшого родового имения в селе Осоргино в пользу сестер и матери. Андрей Федорович был выпускником Казанского университета, после направления в Пермь работал в окружном суде, был судебным следователем, часто совершал поездки по Пермской губернии и имел репутацию честного и неподкупного работника. К сожалению, он неожиданно умер от воспаления легких. Простудился во время ночного ожидания парохода, когда ехал в Уфу познакомить свою родню с младшим сыном Михаилом.
Мать писателя Елена Александровна закончила Варшавский институт благородных девиц, была там единственной русской студенткой. Сын пишет о ней: «Институткой она осталась до конца жизни. Одевалась чистенько, аккуратно, изящно; никто, даже по утрам, не видал ее непричесанной. Молилась она по книжечке, хотя была православной. Ложась спать, вспоминала, что случилось за день дурного, и что хорошего, и что, белое или черное, перевесило сегодня». Елена Александровна свободно владела польским, французским, латинским и немецким языками и до конца жизни практиковалась в их изучении.
После раннего ухода из жизни мужа она сосредоточилась на воспитании пятерых детей, не только готовила их к поступлению в гимназию, но и постоянно помогала им в учебе. «Мать была кроткая, то есть добрая и мягкая по характеру женщина, но и в отце не было ни капли строгости, а умными были оба; и мать, хоть и институтка, была достаточно образованной и всю жизнь по-своему училась и была отцу хорошей подругой. Я не помню ни одной ссоры между родителями, ни одного не только грубого слова, но даже слова упрека или недовольства, и я не знал в детстве, что бывает и иначе».
Таким образом, то, что называется сейчас «хорошей генетикой», этические нормы, принятые в образованном русском обществе, взаимное уважение и любовь, царящие в его семье, сделали из Михаила Осоргина то, что и делает его особенным – высоконравственным человеком и подлинным гуманистом, что подтверждается всем строем его жизни.
«Я признаю только один критерий для оценки поступков. Это мерило – моя совесть. Я не верю в объективные моральные истины и называю их догматическими предрассудками. Для меня дурно или хорошо то, что я считаю таким, а не то, что таким считают другие. «Будь верен себе» – вот единственный категорический императив!»
Голос матери и отцовские шутки, сценки из семейной жизни, дневниковые записи родителей – все это становится предметом изображения во многих произведениях Михаила Ильина, с 1906 года подписываемых фамилией Осоргин. Уж не потому ли еще был сделан такой выбор – чтобы не спутали с трудами господина В. И. Ульянова, который кроме псевдонима Ленин, часто использовал и подпись В. Ильин.
Отзывы читателей
«Он был ни на кого не похож. И никто не был похож на него. Он отличался от всех представителей дореволюционной и послереволюционной русской эмиграции. Это был уникальный человек редкой красоты и редкого нравственного достоинства».
В. Семенов,
Этика М. А. Осоргина , Пермь, изд. Богатырев П. Г.
ДНЕВНИК ОТЦА (16+)
«Отец! Прости мне это кощунство! Я перелистываю тетрадь пожелтевших от времени страничек, дневник твоей любви, твоих страданий и твоего счастья. Я делаю выписки – и со смущенным удивлением смотрю, как сходны наши почерки. Я ясно вижу и другое: как сходны наши мысли о самих себе, эти безжалостные характеристики, в которых правда чередуется с праздным самобичеванием. Передо мной и твоя карточка – последняя, покойная: сложены руки, и голова ровно примяла подушку, окруженную гирляндой цветов. Я прикрываю бумагой твою седую бородку и узнаю в мирно спящем, в спящем навеки – себя самого: лоб, нос, надбровные дуги. Только спокойствие и серьезность – не мои, еще не мои...
Эта тетрадь да миниатюрный портрет матери – все мое наследство; и я большего не желал, лучшего я и не мог бы желать. Две реликвии пятидесятых – шестидесятых годов, две тени прозрачных душ. Через годы и этапы жизни они прошли и сохранились истинным чудом. В них моя связь с далеким прошлым, с началом и причиной моего бытия. Мне уже некому будет передать их. Но мысль не мирится с тем, что они окажутся на лотке сенского антиквара, что коллекционер обшлагом сотрет пыль со стекла миниатюры, а лицеист, послюнив палец, с недоумением перелистает рукопись на незнакомом языке. Мне хочется продлить их интимную жизнь хоть в чьей-нибудь памяти, прежде чем все исчезнет.
Разве это – кощунство? Со всей силой любви и благодарности – благодарности за жизнь, которую оба вы мне даровали, – я напрягаю все свое малое дарование, чтобы сказать о вас лучшими словами, какие найду и сумею вплести в венок вашей памяти. Простите же меня! Уже и до меня доносится холодок грядущего небытия, уже и на моих часах стрелка неумолимо близится к неведомой мне минуте покоя в Востоке вечном.»
* * *
«Я придумал писать к тебе, милая моя Леночка. Знаю, что ты никогда не прочтешь того, что будет мною написано. Знаю также, что тебе и в голову не может прийти, чтобы я мог что-нибудь писать тебе, будучи так немножко знаком тебе. Знаю даже, что ты отозвалась бы насмешливо и даже презрительно, если бы узнала, что какой-то человек, совершенно тебе чуждый, вовсе не привлекательный и более чем посторонний, осмеливается что-то писать к тебе, без всякого права, без малейшего основания и повода, и притом так дерзко, так вольно. Но Боже мой! Ведь говоря с тобой, разве тебе я говорю? Я говорю с воображаемой Леночкой, или лучше – говорю с самим собой. Положим, это странно, дико, смешно и даже глупо. Разве ты-то узнаешь когда об этом?
* * *
Отец мой был бедным уфимским помещиком и в своем бездоходном имении почти не жил. Окончив университет, стал работать и работал до последнего дня жизни, тяготясь этим, но и не умея жить без постоянного и упорного труда.
Его дневник по времени должен совпадать с первыми годами реформ Александра Второго, с крестьянской и судебной; но в дневнике – только его любовь, эпоха в нем не отразилась. Работал он по проведению крестьянской реформы, позже – судебным следователем первого призыва, еще позже – членом окружного суда в приуральской провинции, откуда, уже человек многосемейный, никак не мог выбраться.
Умер он в родной Уфе, куда приехал повидаться с родными и показать им младшего сына – меня. Тому времени прошло больше тридцати пяти лет. Ему хотелось еще показать мне остатки неразделенного нашего родового поместья, – но не удалось. Помню, что оттуда, из деревни, приехал повидать отца и меня наш бывший крепостной повар, глубокий старик, очень преданный. Он смутил меня, гимназистика, поцеловав меня в плечо, а потом собственноручно свертел нам мороженое. Когда отец умер, именье, которого я так и не видал никогда, продано было крестьянам.
Мне не верится, чтобы отец мой был таким «непривлекательным» и замкнутым в себе человеком, каким он себя изображает в дневнике. «Близких и милых друзей у меня нет, и сам я такой скверный человек, что не способен к большой откровенности. В жизни моей такая скудость и пустота. Мне страшно, что время уходит без следа и напрасно; мне грустно, что такая пустота и пошлость представляется моим глазам и так мало истинно прекрасного я вижу». Влюбленный – может ли писать иначе? Но я помню и знаю по отзывам других, каким он был привлекательным, общительным, веселым и милым человеком, какой любовью и уважением пользовался в обществе. В молодости не было друзей? Возможно. Но не выше ли дружбы, не богаче ли ее – любовь, которой посвящены его записки?
* * *
Я в первый раз увидел тебя в театре. Ты только что приехала в Уфу и впервые явилась уфимскому обществу. Я пришел в театр усталый от работы, пришел измученный и грустно настроенный. В театре ты обратила на себя внимание наших кавалеров. Хорошенькое личико в губернаторской ложе, новая фамилия – обратили на тебя толки и лорнеты. Многие уже готовили тебе фразы и улыбки; другие разузнавали. Издали ты мне показалась очень милой, а когда я тебя увидел поближе, я должен был сознаться, что не обманулся. Такая ты была молоденькая и свеженькая; так славно смотрели твои чудные глазки; столько юности и чистоты в тебе было. Твой образ, твой взгляд, все то общее впечатление, которое ты делаешь, мне напомнили что-то, чего я кругом не видел. Я не влюблен в тебя только потому, что я не мальчишка. Я не влюблен в тебя, но я затаил, скрытно от других и тебя, твой образ в душе своей и придал ему все остальное своим воображением. Я долго мог после этого вызывать на память твой образ. Я тешился этим в минуты тоски и грусти. В этой форме стало у меня слагаться все лучшее, о чем я думал. Мне хотелось верить, что ты действительно чудная девушка; и если бы для тебя потребовали у меня жертв, я на все готов бы был решиться. Я глупый мечтатель, милая Леночка; но право, никогда и никто другой не ставил тебя так высоко и свято в эти минуты.
* * *
Ей, этой хорошенькой девушке, привлекшей к себе «толки и лорнеты», было семнадцать лет; она только что окончила институт и приехала с отцом и старшей сестрой погостить в Уфу к знакомым. Изящная, миниатюрная, получившая светское воспитание, она имела большой успех в замкнутом дворянском обществе Уфы. Несомненно, моему отцу нетрудно было с нею познакомиться и часто ее видать; губернатор Аксаков, в семье которого она была принята и в ложе которого впервые появилась, был связан с отцом тройным родством. Хотя отец и выключил себя давно из разряда уфимских кавалеров», но он был очень молод, хорошей фамилии, умен, образован, талантлив, всюду принят.
Но какой же молодой человек того времени, побывавший за границей и томившийся провинцией, чуждался маски «печального равнодушия, после которого кончается молодая жизнь, смолкают пылкие стремления, останавливается движение вперед»? Мешали еще неуверенность в себе, малая обеспеченность и ответственная служба, отнимавшая много времени. Но главное – самолюбие, нежелание оказаться в очереди улыбающихся и говорящих фразы поклонников юной уфимской звезды. Смотреть издали, томиться этой далью, в томлении находить сладость и поверять бумаге свои мечты – разве это не лучшая рамка для родившегося чувства?»
Фрагмент рассказа
Автор: Михаил Осоргин, 1927 год, опубликовано в Париже в 1929 г.
