На разрыв с властями
Помимо Книжной лавки писателей, где удавалось зарабатывать немного на жизнь, Михаил Андреевич получил еще одно предложение – от режиссера Евгения Вахтангова, который попросил его перевести с итальянского пьесу Карла Гоцци «Принцесса Турандот». На работу было отведено 20 дней, условием было, что 10 процентов от зрительских сборов поступало переводчику.
Осоргин с увлечением взялся за дело, которое было непростым. Помимо срочности, была и еще одна сложность: текст комедии дель-арте был стихотворным, а многие диалоги и реплики пришлось досочинять. Что ж, пришлось освоить стихосложение…
После перевода он участвовал в работе над постановкой, присутствовал на репетициях в частном театре Третьей студии МХТ, консультируя актеров. О беспримерном успехе спектакля говорит тот факт, что ироническая сказка «Принцесса Турандот» 84 года стояла в репертуаре театра имени Вахтангова, став его брендом. Осоргин перевел еще несколько пьес итальянских авторов – Гольдони, Кьярелли и Пиранделло.
Но творческие успехи не изменили политические взгляды писателя. Осоргин раньше других разглядел опасность, которая погубит революцию, и таким фактором он называл «правительство Владимира» (имеется в виду В. И. Ленин). Он нещадно высмеивает демагогические лозунги большевиков, выступает с протестами против арестов, предсказывает гражданскую войну: «Народ тянется к социал-демократам потому, что они не стесняются обещать одним махом решить все проблемы. Привыкнув к царям, он ищет новое имя – и шепотком называет имя Ленина».
В день заседания Учредительного собрания, которое тут же было разогнано большевиками, Осоргин написал пророческую статью, которую озаглавил «День скорби». Он понимает, что власть необратимо захвачена, и пришел конец мечтам нескольких поколений русской интеллигенции. Михаил Андреевич образно выразился так: «мой храм молитвы сделали вертепом разбойников».
Действующая власть также сделала выводы. Газеты, где он высказывал свои крамольные мысли, были закрыты, а за ним самим пришли из московского ЧК. За что – спрашивать было бесполезно.
Писатель оказался в камере, где наряду с другими арестантами находился бывший военный министр Российской империи Алексей Поливанов (позже тот служил в особой комиссии по реорганизации армии на демократических началах). Опыт общения с сокамерниками по «Кораблю смерти» войдет в сюжетные линии главного романа писателя «Сивцев Вражек», практически повторяя текст его личных воспоминаний.
Осоргин провел в камере рядом с помещением для расстрелов примерно неделю. За это время туда был вызван только один из арестантов – «бедный мальчик с порочным лицом». Освободили Михаила Андреевича по ходатайству Союза писателей, основателем которого он стал, как только вернулся на Родину. Решение об отмене ареста было принято Львом Каменевым, тогда председателем Моссовета. Каменев, кстати, выступал оппонентом Ленина и Дзержинского внутри партии большевиков.
Он сам приехал освобождать невиновного на Лубянку. Извинился за «маленькое недоразумение», довольно цинично посоветовал использовать полученные впечатления в дальнейшем творчестве, а также предложил подвезти до дома… Но получил отказ.
В этот «Госужас», как называли его москвичи (по аналогии с «Госстрахом», который ранее находился в этом здании), Осоргин попадет еще раз.
Осоргин никогда не принимал от новой власти никаких подачек. В анкетах, которые в то время приходилось заполнять неоднократно, он указывал: «В советской прессе и вообще в казенных органах и издательствах не работаю. Работаю только в независимых органах и издательствах… Никаких пайков не имел и не собираюсь иметь». И своих коллег по перу он призывает не сотрудничать с новой властью – уж лучше идти работать дворником или сторожем, хорош любой труд, не связанный с насилием.
Писатель позже метко и колко опишет героев Октябрьской революции. Ленин: «скуластый человек, читавший в Париже утомительные доклады и по их тезисам строивший теперь наше бытие, честнейший теоретик, чистейший бессребреник, за цифрами не видевший людей, – пусть мир погибнет, лишь бы теория торжествовала!» Троцкий: (с ним его свела судьба во время балканских войн) человек «с лицом шестиугольным, подправленным усами и бородкой, с огромным самолюбием, злыми глазами, «страстный ненавистник военщины», который «скрипел зубами при виде военной формы», а после революции стал командующим войсками».
При этом Осоргин осуждал вмешательство стран Антанты во внутренние дела России. Он, как всегда, был на стороне своей Родины и понимал, что борьба Европы с большевизмом была лишь предлогом для захвата страны. «Не власть защищает русский солдат и русский народ, – подчеркивал он, – а свою землю, свое право быть ее хозяином, и никакой исход событий не умалит силы и значения тяжкого русского подвижничества».
Гражданскую войну он ощущал как трагедию, расколовшую страну и искалечившую судьбы людей. Он не занимал позицию за «красных против белых» и наоборот. И был пацифистом.
Осоргин видел, как война уродует людей: и участников противостояния, и простых граждан, и победителей, и побежденных. Также он никогда ни разу ничем не поддержал белогвардейское движение – не разделял их идеалы возвращения к прошлому, от которого страна уже отказалась.
Так накапливался конфликт писателя с советской властью, и он неминуемо должен был привести к апогею.
Отзывы читателей
«Жизнь Михаила Андреевича Ильина-Осоргина могла бы стать фабулой настоящего приключенческого романа. Как, впрочем, и биографии многих творческих людей этой бурной, парадоксально-противоречивой эпохи. Войны, революции, аресты, отъезды в эмиграцию, беспокойная жизнь в разных странах. Пестрый калейдоскоп фактов, впечатлений, испытаний».
Сергей Голубков, доктор филологических наук, Самара
СИВЦЕВ ВРАЖЕК (18+)
Много, очень много было в Москве мест, где козам рога правили, где пришивали язык ниже пяток, вывешивали на костяной безмен, мыли голову, чистили пряжу, лудили бока, прогуливали по зеленой улице, парили сухим веником, крутили кляпом и пытали на три перемены.
Богат, красив и полнозвучен русский язык. Богат, а будет еще богаче.
При правде пятой – лубянской – стали пускать по городу с вещами, ликвидировать, ставить к стенке и иными способами выводить в расход. И новые завелись в Москве места: Петровский парк, подвалы Лубянки, общество «Якорь», гараж в Варсонофьевском – и где доведется...
…Огромный двор, старые здания, на входных дверях наклеены бумажки с деловым приказом. Здесь царит власть силы и прямого действия. Улица, смиренные обыватели приходят сюда с трепетом, просят – заикаясь, уходят – плача, хитрят прозрачно. Сила же застегнута на все крючки военной шинели и кожаной куртки.
От входа налево, через два двора, поворот к узкому входу, и дальше бывший торговый склад, сейчас – яма, подвальное светлое помещение, еще вчера пахнувшее торговыми книгами, свежей прелостью товарных образцов, сейчас – знаменитый Корабль смерти. Пол выложен изразцовыми плитками.
При входе – балкон, где стоит стража, молодые красноармейцы, перечисленные в отряд особого назначения, безусые, незнающие, зараженные военной дисциплиной и страхом наказания. Балкон окружает «яму», куда спуск по витой лестнице и где семьдесят человек, в лежку, на нарах, на полу, на полированном большом столе, а двое и внутри стола, – ждут своей участи.
Пристроили из свежих досок две каморки с окошечком в дверях, – для обреченных. Маленький муравейник для праздных муравьев.
На стенах каморок карандашные надписи смертников:
Моя жизнь была Каротенькая
Загубила мая молодость
И безвинно в расход
пращай мая весна!
И могила нарисована – высокий бугор; и череп нарисован, веселый, похожий на лицо, под черепом кости, под крестом костей – имя и фамилия. Хочется юному бандиту с жизнью расстаться красиво, чтобы осталась по нем память, – как написано в тех тоненьких книжках, что продавались у Ильинских ворот: «Знаменитый бандит и разбойник, пресловутый налетчик Иван Казаринов, по прозвищу Ванька Огонек».
А рядом, в общей камере Корабля, – мелочь: каэры (контрреволюционеры – прим. ред.), эсеры, меньшевик со скудной бородкой, в очках, гнилозубый, трус, без огня и продерзости – человеческая тля.
На балкон выходит рыболов, затянутый кожаным поясом, комиссар смерти Иванов, а с ним исполнитель, приземистый, прочный, с неспокойным бегающим глазом, всегда под легкими парами, страшный и тяжелый человек – Завалишин, тот, который провожает на иной свет молодую разбойную душу.
На нарах, обсыпанный нафталином, с книжечкой в руках, бывший царский министр, с ровной седой бородой, человек привыкший, привезенный из Петербурга. Рядом – из меньшевиков, спорщик пишет заявленья, ядовит, каждому следователю норовит задать вопрос с загвоздкой. Еще рядом – спекулянт, продал партию сапожной кожи – да попался. И еще рядом сидит на нарах, свесив ноги, бедный Степа, из бандитов, еще не опознанный. Но из той же славной компании и комиссар Иванов: сразу признал своего.
– Здравствуй, Степа. Куда едешь?
– Должно – в Могилевскую губернию.
А сам бледный, давят на плечи осьмнадцать лет и жизнь кокаинная.
И скоро уводят Степу в особую камеру. Прощай, Степа, бедный мальчик, папин-мамин беспутный сынок!
Пьяными глазами смотрит в яму Завалишин, исполнитель, служака на поштучной плате и на повышенном пайке. Кровь в глазах Завалишина. Перед ночью пьет Завалишин и готов всех угостить, – да не все охотно делят с ним компанию. Страшен им Завалишин: все-таки – беспардонный палач, мать родную – и ту выведет в расход по приказу и за бутылку довоенного. Бородка клочьями и смутен взгляд опухших глаз, затуманенных денатуратом.
А через дорогу, через Фуркасовский переулок – самое главное, где вся борьба, – Особый Отдел Всероссийской Чеки. Здесь порядок, все и вся ходят по струнке, нет ни поэзии, ни беспредметной тревоги. Здесь надо всем навис и царит, и неслышно командует умный и тяжкий гений борьбы и возмездия, хмурый и высокий товарищ старого призыва, по горло вкусивший царской каторги, идеалист, бессребреник, недоступный для всякого, народный мститель, всю кровь на себя принявший, – имя которого да забудут потомки.
Прямо с площади, высадив из автомобиля, вводят в двери новую жертву – врага народа и революции. В малой канцелярии анкета, затем на короткое время в малую камеру с нарами, пересчет в большую – с клопами, во всем известную контору Аванесова, а после, по особой записке, прямо через двор, в старый дом, отделанный под тюрьму, по типу царскому, в страшное молчаливое здание Особого Отдела, откуда длинные коридоры, колодные, пустые, зигзагами ведут в кабинеты следователей.
Здесь вершится пятая правда московская – Лубянская Правда.
Михаил Осоргин. 1928 г.
Фрагменты главы «Пятая правда»
