Книги Осоргина не издавались в СССР, а его творчество не входило в альманахи литературы русского зарубежья. Молчание было прервано в 1989 году, когда по инициативе воронежского литературоведа и библиофила Олега Ласунского было опубликовано сочинение «Заметки старого книгоеда» (16+) со вступительной статьей публикатора.
Следом вышел том «Времена: автобиографическое повествование. Романы» (16+) с «Сивцевым Вражеком» (16+), «Свидетелем истории» (16+) и предисловием Анатолия Афанасьева. И Чертков, и Ласунский, и Афанасьев последовательно изучали тему русского зарубежья, встречались с живыми представителями эмиграции первой волны и не могли обойти вниманием творчество Михаила Осоргина. В Европе и в Америке у него уже было свое заслуженное место в литературном рейтинге. Там продолжали Осоргина издавать и исследовать его творчество.
1990-е годы стали началом осоргиноведения. И здесь в лидеры вышла Пермь. Родной город Михаила Андреевича получил настоящий подарок — прекрасного писателя-земляка, к тому же, в отличие от многих людей с таким статусом, сохранившего любовь к Перми и в своей памяти, и в своих книгах. Оставим за бортом нелицеприятные отзывы о Перми Мамина-Сибиряка, Чехова и других, и даже черную неблагодарность Сергея Дягилева, никогда не признававшегося, что он родился в Пермской губернии. Карму за них отработал Осоргин. И Пермь ответила ему взаимностью.
Главную роль в сохранении наследия Осоргина сыграл Пермский краеведческий музей. Толчком послужил найденный в книге отзывов Пермского научно-промышленного музея автограф писателя. Осоргин побывал в родном городе в 1916 году. Как известный журналист и корреспондент ряда европейских изданий он был гостем на открытии Пермского университета — это было событие общероссийского масштаба.

Сотрудники музея начали переписку с профессором Воронежского университета Олегом Ласунским, который по приглашению музейщиков приехал в Пермь осенью 1992 года. И в день рождения писателя он передал музею бесценный дар — личные вещи Михаила Андреевича: шкатулку, ручки, пенсне, трубку, портсигар, кисет, карты — всего более 30 предметов. Вслед за этим сотрудники музея связались с вдовой писателя Татьяной Бакуниной-Осоргиной, она прислала из Франции несколько фотографий и вещей, а также полный комплект книг писателя, вышедших в Европе и США.
Это позволило в 1993 году открыть в музее мемориальную выставку «Михаил Осоргин. Жизнь и творчество» (16+), где было представлено около 150 артефактов. Особенно ценными экспонатами выставки стали пишущая машинка «Корона», которой писатель пользовался в последние годы жизни, и фотоаппарат «Кодак», подаренный Осоргину редакцией газеты «Русские ведомости» в 1916 году.
Последним даром вдовы писателя, сделанным незадолго до ее ухода из жизни, стало факсимильное издание трех номеров газеты «Помощь» — этот бюллетень Осоргин редактировал в 1921 году, работая в общественной организации ПОМГОЛ, собиравшей средства для голодающих.
Параллельно шла исследовательская работа. В 1993 году в Перми состоялись первые Осоргинские чтения (16+). Научные материалы представили литературоведы из Москвы, Санкт-Петербурга, Воронежа, Екатеринбурга, Красноярска, Новосибирска, Перми, Самары, Тамбова, Челябинска, доклады прислали специалисты Сорбонны (Франция), Кноксвилла (США) и Миланского университета (Италия). К 2003 году, ко вторым Осоргинским чтениям, существенно пополнился список отечественных изданий писателя, появились диссертации и монографии о нем.
Во втором форуме приняла участие генеральный секретарь Тургеневской библиотеки в Париже Елена Мякотина-Каплан (ее отец, как и Осоргин, был выслан из страны на «философском пароходе»). Она приняла свою должность по наследству от Татьяны Бакуниной-Осоргиной и была хорошо знакома с ней. Пермские литературоведы смогли сформулировать свое отношение к творчеству Осоргина. О нем высказались ведущие пермские филологи: С. Фрадкина, Р. Комина, В. Абашев, Н. Лапаева, защитившая кандидатскую диссертацию на тему «Художественный мир М. Осоргина».
Усилиями исследователей творчество писателя, наконец, нашло свое место в литературе XX века. И отнюдь не во втором ряду. Осоргин все отчетливее осознается как классик. Попав в общепризнанный литературный контекст, он воспринимается интертекстуально с Пастернаком, Булгаковым и Алексеем Толстым — как и он, авторами романов о революции и гражданской войне.
Краеведы с энтузиазмом бросились изучать и тексты, и обстоятельства жизни Осоргина. По отношению к другим городам, с которыми писатель был связан биографически (Уфа, Казань и Москва), Пермь оказалась далеко впереди. В Уфе есть только один памятный объект: именем Осоргина назван коттеджный поселок. В Казани ограничились упоминанием писателя как основателя Союза журналистов в Музее татарской журналистики. В Москве недавно вновь открылась Книжная лавка писателей.
Но ее историю считают с 1947 года, когда ее учредил Союз советских писателей, однако первый магазин-клуб с таким названием и содержанием был открыт Осоргиным еще в 1918 году. Рассказ Михаила Осоргина «Пенсне» (12+) был включен в школьную программу по литературе в 2010 году приказом Министерства образования и науки РФ.
Теперь любители чтения приобщаются к творчеству писателя с детства и иногда остаются его поклонниками на всю жизнь.
Пермяки закрепили свой приоритет в 1996 году, когда на улице Сибирской, 13 на здании бывшей мужской гимназии (ныне Пермский медицинский университет) была установлена мемориальная доска М. А. Осоргину работы скульптора А. Кутергина и архитектора А. Шипигузова.
Художник Валентина Соловьева написала портрет Осоргина «Крестник Камы». В 2017 году на Аллее Доблести и Славы на городской эспланаде в Перми открыта памятная звезда писателя, а библиотеке № 25 присвоили его имя. Не хватает только улицы Осоргина. С такой инициативой когда-то выступила известный библиограф и краевед, ныне покойная Татьяна Быстрых, предложив переименовать улицу никому не известного и ничем не знаменитого революционера Клименко. Также Союзу журналистов Прикамья не хватает премии имени его основателя — Михаила Осоргина, который, к тому же, был и его первым председателем. Например, как раз к 110-летнему юбилею Союза журналистов, который будет отмечаться в 2027 году.
«Корреспонденции М. А. Осоргина — образец стиля и четкой гражданской позиции. Его публицистическое творчество отличает широта тем и глубокое проникновение в суть затрагиваемых проблем, жанровый синтез, индивидуальная манера письма, метафоричность, ирония, философский подтекст».
Елена Богданова, кандидат филологических наук, г. Самара
Пустой, но тяжелый случай (16+)
Молодой человек в совершенно новом пальто и желтых перчатках сидел в вагоне метро. Он недавно приехал из России и скоро возвращался. Пальто купил в «Бэль-Жардиньер», перчатки на Капуцинском бульваре. Быть в Европе очень приятно, особенно в Париже, хотя жизнь настоящая не здесь, а дома, в России. …И любопытно, как невольно поддаешься культуре, приучаешься держаться и вести себя по-европейски! В числе прочего, молодой человек знал, что европейцы носят перчатки на обеих руках и уступают место дамам.
Вообще знал, но частности иногда ускользали. Что значит, например, дамам? А девушка-подросток, например, тоже дама — уступать ей? Нужно, чтобы не вышло смешным: европеец не должен быть смешным. Так как другие (настоящие европейцы, французы) девочкам места не уступали, то не уступал и молодой человек, фамилия которого была Коняев Григорий Васильевич. Пожилым же дамам непременно уступал, даме с ребенком — обязательно, быстрее обычного вскакивая и касаясь шляпы. И еще уступал тем дамам, которым как-то невольно уступишь: заметным дамам, интересным, и тем, которые смотрят вопросительно. Но все-таки твердых правил на этот счет нет; и сами французы как-то неотчетливо поступают.

Рядом с молодым человеком сидел плотный и почтенный француз с красной розеткой: орден Почетного легиона. Коняев, косясь на красную пуговку, думал: «Как странно, что красная. У нас было бы понятно, даже как-то обязательно. Но вот и у них тоже красная»…
...И вошла в вагон старуха, но не дама, а вроде консьержки, без шляпы, с прической, на которой может держаться и бельевая корзина. Одетая чисто, но все-таки не дама. И очень пожилая. И молодой человек, который за собой очень следил, смутился.
Потому что неизвестно — как быть? С одной стороны, дама или простая женщина — какая же разница, а уж тем более с нашей точки зрения, для гражданина страны, где, принципиально рассуждая, барство отменено. Что другое у нас плохо, а это, во всяком случае, хорошо. Эта демократичность у нас действительно чувствуется, вошла в жизнь. Значит... да... но с другой стороны, здесь свои обычаи... как бы не вышло демонстрации. И вообще — уступают ли французы в метро место консьержкам? Приходится применяться к чужим обычаям, и европеец не должен быть смешным.
Решить нужно было быстро, а решить трудно. И раз не встал сразу — как-то уж и странно вставать, точно думал — и наконец надумал.
И молодой человек спасовал: опустил голову, как будто не видит, что перед ним стоит старая женщина.
Тогда случилось следующее: кавалер ордена Почетного легиона встал, приподнял котелок и сказал обычное в таких случаях:
— Вуле ву, мадам... (— Не хотите ли, мадам...)
И так решительно сделал это, что старушка забормотала: «Мерси, мосье, мерси» — и села рядом с приезжим из России спецом Коняевым Григорием Васильевичем, молодым человеком в желтых перчатках.
И хлынуло в душу молодого человека ощущение провала, гибели. Сначала смущенье, острый стыд, а потом сейчас же ненависть родилась в душе его.
Стыд родился потому, что именно он, русский, из страны, где плохого много, но действительно этих дурных сторон, этого барства нет, потому что жизнь как-то всех сравняла, перестали обращать внимание на одежду, — и вот именно он и унизил себя, мужества не хватило, не уступил места старой простой женщине, испугался, что сделает смешное с их европейской точки зрения. Стыдно это! Ненависть же родилась потому, что стыд был непереносим. Иначе как ненавистью его не зальешь.
И прежде всего — ненависть к проклятому господину с орденской ленточкой. Потом сейчас же и ко всей Европе. Сразу радость померкла и захотелось домой, в Москву. Чужая страна, и люди кругом сидят чужие, и смотрят на него без улыбки, упорно, — что вот он, молодой человек, не встал, а пожилой и почтенный, кавалер ордена, тот встал, уступил. И сидят кругом действительно женщины, а мужчины стоят.
Ужасно на душе стало гадко.
Все в ней, в Европе, ложь и условность. Подчеркивают свою воспитанность. И наверное, этот господин все равно на первой станции выходит. И гадость эту сделал по дешевому тарифу.
Но господин не вышел, а прислонился к двери и продолжал читать газету.
Из-за такого, в сущности, пустяка, а так скверно, что невыносимо! Встал и на первой станции вышел. Станция была «Энвалид», а ему нужно, собственно, ехать до «Опера». Но не мог — так мерзко было на душе!
В России он был простым гражданином, не коммунистом, и к Европе он хорошо относился, мечтал о ней — вот и приехал. И чувствовал себя приятно здесь — до этого случая. А вот теперь шел по улице и всех ненавидел: «Черт бы вас всех... Сплошное лицемерие... Все напоказ...»
Если бы пол-Парижа провалилось или бы революция случилась, — обрадовался бы сейчас этому Коняев Григорий Васильевич из Москвы.
Вечером писал письмо в Россию, жене. Вот из письма отрывок: «Знаешь, я что-то очень заскучал по России, даже раздумал хлопотать о продлении визы. И удобно тут, и покойно, и интересно, а не могу, не лежит душа. Чувствуется ложь какая-то, показная добродетель, внешнее все. Давит меня это. Пусть тут все тонко и вылощено, — но чуждо нам, Манечка, душа тоскует по родной грубости и грязи. Нет, право. Холодно тут и как-то одиноко, что ли...»
Был Григорий Васильевич Коняев человек в общем прямодушный и честный. И потому дальше написал:
«А впрочем, сам не знаю точно, что со мной. Просто — соскучился и на душе дрянно. Чужая хорошая жизнь раздражает. Злюсь на всех и на все. Нет, мы не европейцы, — может быть, это и хорошо; а может быть, и скверно. Вообще чувствую, что не засижусь. Ну ее, Европу, — дома лучше».
Михаил Осоргин, 1931 год.