Как спасались русские писатели
По сути, это был кооператив: место, где его члены – писатели, философы, историки и искусствоведы – стояли за прилавком. Они торговали своими книгами, произведениями коллег, букинистическими и антикварными изданиями. Лавка была открыта в Москве в помещении бывшей публичной библиотеки-читальни в доме № 16 по Леонтьевскому переулку.
Идея выросла из безнадежности: многие литераторы лишились заработка, и в годы разрухи и голода торговая точка стала для них настоящим спасением. Известные личности вынуждены были торговать книгами. Среди них были философ Николай Бердяев (впоследствии четырежды номинант на Нобелевскую премию), известный имажинист Вадим Шершеневич, литературовед Юрий Виппер, поэты Анатолий Мариенгоф и Владислав Ходасевич. Свои средства – по 200 рублей каждый – вложили в дело Михаил Осоргин, Павел Муратов, Николай Бердяев.
В лавке покупались и продавались книги, со временем магазин превратился в самостоятельный культурный центр: сюда приходили не только за книгами, но и для того, чтобы пообщаться. Его облюбовали ученые, артисты и рядовые книголюбы – так они сохраняли свой внутренний мир в то время, когда все заботы сводились к тому, как не умереть от голода и холода.
Обстановку в Москве можно почувствовать, вспомнив строчки Маяковского:
Не домой, не на суп,
а к любимой в гости –
две морковинки несу
за зеленый хвостик.
Я много дарил конфет да букетов,
но больше всех дорогих даров
я помню морковь драгоценную эту
и полполена березовых дров.
Помимо культурного обслуживания участники писательской артели придумали выпускать «автографические издания»: короткие тексты, написанные от руки в нескольких экземплярах. Писатели, которых перестали издавать, потому что издательства закрылись, сами записывали свои тексты, украшали их обложкой. Иногда собственными рисунками и ставили автографы. Это стало началом того, что в советское время называлось «самиздат». Книжки пользовались особым спросом. Их стоимость была небольшой – на эти деньги продавец самиздата мог прожить день-два. Одну книжку-автограф всегда оставляли в магазине. Позже коллекция автографов была безвозмездно передана Всероссийскому союзу писателей.
Михаил Андреевич «выпустил» таким образом около 30 своих «книг». Одна из них весьма примечательна. Называлась она «Прогностик, или предсказание на каждый день любого месяца» – что-то вроде шуточного гороскопа с характерными приметами времени. Целую серию брошюрок он написал специально «ко времени». Она называлась «Полезные советы» (16+), среди них – «Копчение академической селедки в самоварной трубе», «Как добыть дров» (с обложкой из бересты), «Как прожить на советскую зарплату», «Как отдать кошку взаймы». Написано было с юмором и сопровождалось соответствующими содержанию иллюстрациями из старых журналов.
Очевидный успех букинистического предприятия был связан с тем, что многие владельцы обширных домашних библиотек элементарно голодали, и для них возможность получить за книгу хоть какие-то деньги делала их постоянными клиентами. Также ими двигал страх, что их сокровища реквизируют – поскольку тогда это было обычным делом. Важно было и то, что в Лавке на «приеме товара» работали люди образованные и знающие толк в книгах.
Кстати, книги у наших «торговцев поневоле» покупали советские библиотеки, школы, университеты. «Закупались у нас целыми возами и грузовиками», – вспоминал Михаил Андреевич. Особенно ценились энциклопедические и другие словари, справочники, полные собрания классиков и книги по искусству. Осоргин вспоминал: «Что такое «высокая цена», будет ясно, если я поясню, что пять томов Грабаря (книга постоянного и высокого спроса) стоили обычно до двух пудов ржаной муки, – меньше трех рублей мирного времени, – а словарь Брокгауза (86 полутомов в переплетах) выше трех-пяти пудов не подымался».
Однако была у Лавки и другая благородная миссия: кооператоры не только помогали голодающим писателям, но спасали и ее величество Книгу. В специально отведенном складском помещении хранились наиболее ценные экземпляры: Четьи Минеи времен Петра Первого, письма Екатерины Второй, старообрядческие книги. Удивительные истории книг Михаил Андреевич описал в рассказах «Книжная лавка писателей» (16+) и «Как мы торговали» (16+), косвенно упомянул об этом в романе «Сивцев вражек» (16+).
По мнению большинства посетителей, Осоргин в Лавке писателей был самым главным. Мог книгу и подарить – так поступил он с Ариадной, дочерью Марины Цветаевой, которой бесплатно достался красивый старинный календарь. Книги иногда покупались, даже если были не нужны – из жалости к продавцу. Лавка просуществовала до 1922 года: с началом НЭПа возросла налоговая нагрузка, а вскоре и самого организатора выслали из страны. Но инициатива победила: по предложению Максима Горького в 1934 году лавка открылась вновь, но в Ленинграде.
Сам Осоргин во время своей короткой ссылки в Казань успел и там основать аналогичный магазин. Многие знают адрес Кузнецкий Мост, 18/7, где можно увидеть вывеску «Книжная лавка писателей». Это название появилось здесь в 1947 году. В наше время близким к задуманному Осоргиным формату стал клуб «Книжная лавка писателей», открывшийся в Москве в здании штаб-квартиры Союза писателей на Комсомольском проспекте.
Отзывы читателей
«Есть у нас лавка писателей: всех дешевле продают, сочувственны, человечны».
Марина Цветаева из письма к Максимилиану Волошину
КНИЖНАЯ ЛАВКА ПИСАТЕЛЕЙ (16+)
К нам с доверием несли книгу, зная, что мы не только сумеем оценить ее справедливо и правильно, но и не обидим продавца. В те дни всякий торгующий, учитывая ежедневное дорожание товаров, старался наживать от ста до трехсот процентов. Мы же ввели в обычай, покупая книгу, расценивать ее для продажи тут же, при покупателе, уплачивая ему немедленно 70% продажной цены, т. е. ограничивая себя обычным и для мирного времени книгопродавческим процентом. Мы могли делать это лишь благодаря быстроте оборота и основному нашему правилу –никогда не иметь в кассе денежных запасов, а к концу дня обращать их в товар. Расценивали мы не только книги, но и продавцов: спекулянта отваживали, а интеллигенту, вынужденному менять свои книги на хлеб, давали возможный для него максимум. Часть купленных книг обычно обращалась в мертвый капитал, и поэтому наш процент в действительности был гораздо меньше. И очень часто мы покупали, серьезно расценивая, книги, совершенно нам ненужные, с единственной целью – помочь продающему. По уходе его из Лавки книга летела в сорный ящик. На наше счастье монопольное положение и популярность Лавки позволяли нам эту роскошь скрытой благотворительности, для нас же это было оправданием нашей "коммерческой" деятельности. В лучшие дни Лавки мы имели также возможность отчислять суммы для помощи нуждающимся писателям, делая это попросту, домашним образом, без участия "комиссий" и без дальних обсуждений. Помогали, конечно, и кассе Союза писателей.
И мы старались спасать книгу. В полузамерзшем бывшем отеле, в том же доме, мы сняли три больших номера, где устроили свой склад. Здесь, в шкапах, ящиках, на столах и на полках, производился подбор многотомных изданий, скупленных разрозненными томиками; целую комнату занимали одни русские и иностранные классики. Скупая по томикам, мы продавали только в подобранном виде, борясь, таким образом, со страшной книжной разрухой. В других комнатах подбирались томы ценных старинных изданий, собрания гравюр, создавался отдел библиографии. В эти комнаты допускались только наши самые серьезные клиенты, любители книги, советы которых были часто очень полезны. Здесь же сортировались приобретенные библиотеки, на первый просмотр которых также приглашались ценители и специалисты. В валенках и полушубках, отогревая руки дыханием, мы проводили здесь и в Лавке целые дни, иногда назначая для работы «сбор всех частей» по вечерам и в праздники.
Для самих себя мы назначили «книжный паек». Это значило, что каждый пайщик (а наравне с пайщиками и наши сотрудники на жаловании – кассирша, бухгалтер и посыльный) имели право бесплатно набирать себе книг на определенную сумму. У всех нас были свои библиотеки, дубликаты которых и менее нужное мы пускали в продажу, а пробелы заполняли хорошим подбором. К счастью –специальности наши были различны. Философ первым производил осмотр и разборку библиотеки философской, историк интересовался преимущественно своим, любитель искусства не упускал своей доли. За четыре года работы мы очистили и увеличили свои частные библиотеки, пополнив их такими сокровищами, каких без этой случайной близости к книге нам никогда бы не иметь. Среди нас было пять италофилов, и это не помешало мне собрать за короткое время почти все книги об Италии, вышедшие на русском языке, и много иностранных, – в общем свыше 600 томов лишь об Италии бытовой (прошлой и современной). Один из нас составил себе великолепную библиотеку классиков, в лучших изданиях и прекрасного внешнего вида. Любопытно, что мы пристрастили к книге одного из наших посыльных, человека без всякого образования, который тоже собрал библиотеку классиков и очень ею гордился. Раньше у него не было ничего, кроме случайных трепаных брошюрок.
Я не говорю уже о том, что мы углубили свое знание книги. Нам приходилось порою натаскивать себя в областях, ранее совершенно чуждых – в технической, медицинской, частью в антикварной. К концу деятельности никакая область знания нас уже не смущала, и мы редко ошибались, подбирая и оценивая книги по акушерству, по естествознанию, по машиностроительству. По предлагаемому списку любой библиотеки наш карандаш бегал быстро и без задержки, – лишь бы значились издательство, год издания и количество томов.
Когда-нибудь, надеюсь, мне или кому другому придется вернуться к воспоминаниям о типах наших поставщиков и наших покупателей. И тогда мы расскажем о старых профессорах, носивших сначала ненужное, затем ценное из своих библиотек, затем оставшийся дешевый хлам, затем… чужую книжку, взятую на комиссию. О дамах, тащивших нам французские романы, о детях, расстававшихся с литературой своего детства, о коллекционерах, книжка за книжкой отдававших все, что составляло смысл их жизни, о букинистах, приходивших подышать знакомым воздухом, о нуворишах, скупавших у нас «валютную» книгу, влагавших в нее терявшие цену деньги, о рабочих, закупавших для клуба, о знатоках, перебиравших любовно листочки найденной редкости, об упрямом интеллигенте, пытавшемся жить духовной пищей, когда все интересы сводились к фунту муки и десятку советских селедок. Были у нас клиенты, заходившие ежедневно, – хоть и не купить, а побродить около полок, полюбоваться, побыть среди книг. Иные из них знали наши полки не хуже, чем мы сами, и радовались каждой интересной новинке. И было очень много таких, которые приходили просто поговорить, – о философии, о литературе, об искусстве. В послеобеденный час Лавка наша напоминала клуб, куда приходили ученые, литераторы, художники, – повидаться, поговорить, отвести душу от прозы нашего тогдашнего быта. И случайный покупатель, зайдя с улицы по вывеске, удивленно слушал, как приказчик спорит с покупателем о высоких философских материях, о западной литературе, о тонких вопросах искусства, – продолжая делать свое дело: паковать книги, писать счета, стирать с полок пыль, растапливать печурку. Мы не говорили только о политике –не из страха, а просто потому, что главной целью нашей был именно уход от политики, желанье остаться в сфере интересов культуры.
Михаил Осоргин. 1928 г.
Фрагменты рассказа
