Когда он оказался на чужбине в 1922 году и опять громко заявил о себе как публицист, за ним как за литературным критиком гонялись все эмигрантские издания. В газете «Последние новости» он вел несколько постоянных рубрик: «По полям словесным», «Дела литературные», «Блокнот», «Книжные новости», «Литература в СССР». Два года, с 1937 по 1939-й, регулярно появлялись его заметки под общим названием «Литературные размышления». Здесь в ракурсе внимания Осоргина были уже не литературные новинки, а отечественная классика, о которой он напоминает, как о вечных идеалах читателя.
Самый знаменитый журнал русской эмиграции — «Современные записки», издававшийся в Париже с 1920 по 1940 годы, охотно печатал его статьи с разбором творчества писателей. В газете «Дни» Осоргин вел воскресное приложение «Литературная неделя». Там он напечатал «Дневник Анны Вырубовой» и «Дневник Александра Блока», публиковал произведения Бориса Пильняка, рецензию Адамовича на только что вышедший роман «Разгром» советского писателя А. Фадеева (16+) и т. д. В юмористической рубрике «Цветник» под псевдонимом Садовод высмеивает словесные перлы и нелепости из эмигрантских и советских текстов. Словом, он понимает, что литературный процесс для литераторов, пишущих на русском языке в СССР и за его рубежами, един и неделим.
Осоргин успевает реагировать на все книжные премьеры в СССР, становится посредником между советской литературой и русскоязычной публикой в Европе. Отчасти соглашаясь в чем-то с эмигрантской элитой, в частности, с Иваном Буниным, что общий уровень художественных произведений на родине упал, но отмечает, что все-таки там есть и настоящие писатели. Среди них он отмечал творчество тех, кто остался: Андрея Белого, Викентия Вересаева. Заметил появление новых имен: Катаева, Зощенко, Федина. Исаака Бабеля он считает «блестящим бытовиком и сильнейшим портретистом», отмечая наличие у него «металлически отточенного стиля».
Маяковского Осоргин назвал «высоким мастером кованого, дерзкого, нового стиха, бьющего по хилым головам и раздражающего тех, кому эти удары адресованы». У него родился отличный афоризм о главном поэте страны советов: «Вообще Маяковский для избранных: для чуждых политики любителей искусства и чуждых искусству любителей политики». Через три дня после самоубийства поэта Осоргин опубликовал в эмигрантской газете «Последние новости» (18+) некролог, что шло вразрез с общим мнением эмигрантской элиты, которая этот факт, как и творчество Маяковского, предпочитала или не замечать, или поругивать.
Ранее Михаил Осоргин отметил публикацией и смерть Сергея Есенина в 1925 году, дав его поэзии высокую оценку. «Стихи Есенина волновали таким высоким волнением, какого давно уже не дают нам переживать другие поэты». Добавив, что «на простых и чутких струнах сердца умел играть только Сергей Есенин». Видит он талант и новаторство Бориса Пастернака, отмечает попытки поэта Владислава Ходасевича привить «классическую розу к советскому дичку». Но заметил Михаил Андреевич и тревожную тенденцию в литературном процессе страны Советов. Власть начала прикармливать писателей: за государственный счет выпускаются собрания сочинений еще только начинающих авторов, их сразу же объявляют знаменитостями, гениями, печатают их портреты на первых страницах журналов.
Один из молодых эмигрантских писателей Василий Яновский описал в своих мемуарах, как Осоргин участвовал в издании и продвижении его первой книги «Колесо» (16+) (темой была революция). Рассказал, как тот придумал трюк с написанием заглавия произведения: букву «Л» перевернуть, чтоб получилась латинская «V». Михаил Андреевич даже написал сопроводительное письмо Максиму Горькому с просьбой посодействовать изданию книги Яновского.
Осоргин долгое время вел обширную переписку с Максимом Горьким,с 1910 по 1936 год. Их общение было своеобразным диалогом двух литераторов, находившихся по разные стороны политического и культурного барьеров русской эмиграции. Горький в одном из писем резюмировал так: «Мы оба дети одной матери и одной эпохи, настроенные так разнотонно».
Осоргин неоднократно просил Горького о содействии в выходе своих книг в СССР. Авторитетный советский деятель культуры в ответ сообщил, что задумал журнал «Беседа», где будут печататься русские невозвращенцы, и пригласил туда Осоргина. Но проект не состоялся.
Осоргин анализировал и выходящие в Советской России литературные журналы, вспоминая их важнейшую роль в Российской империи. И сделал вывод: «За годы безвременья литературного гения в России не народилось, и нельзя назвать имени, при звуке которого умолкли бы споры. Но лаборатория российского творчества никогда не бастовала и в материале для обработки (а он дается только жизнью) недостатка, конечно, не ощущала. При полном уважении к литературным именам эмиграции приходится признать, что за весь период беженства наши здешние писатели общего уровня русской литературы не повысили».
К тому времени многие известные деятели уже вернулись из эмиграции на родину: гр. Алексей Толстой (как шутили в то время: «гр.» – это гражданин или граф?), писатель Александр Куприн, художник Иван Билибин. Такое же предложение сделала Осоргину супруга Горького Екатерина Пешкова, но Осоргин все же отказался, как Иван Бунин и Иван Шмелев. Для него было важнее возвратиться на родину своими книгами. Но связи с Москвой таяли. Перестали приходить посылки и переводы – Осоргин ранее получал гонорар за постановку в его переводе «Принцессы Турандот» (12+), которая продолжала идти на советской сцене. Так или иначе, литературное и литературоведческое творчество Михаила Осоргина стало доступно российскому читателю только в конце 1980-х годов – на тридцать лет позже его более удачливых современников. Собрание сочинений Нобелевского лауреата Ивана Бунина в СССР вышло в 1956 году. Ивана Шмелева начали издавать в 1957. Первым произведением Осоргина, дошедшим до современного читателя, стали «Записки старого книгоеда» (16+), изданные литературоведом Олегом Ласунским тиражом 25 тысяч экземпляров в 1989 году.
Отзывы читателей
«Задача – самим фактом своего творческого бытия осуществить пресловутую связь времен, соединить, сцементировать образным словом русскую культуру, рассыпающуюся в условиях послереволюционного исхода многих сотен интеллектуалов из отечественных пределов. Такую высокую миссию видели многие современники Осоргина, литераторы-эмигранты, говорившие, что они «не в изгнании, а в послании».
Сергей Голубков, профессор Самарского университета
Кстати
Михаилу Осоргину – 148 лет. Знаменитый писатель родился (7) 19 октября 1878 года
АНДРЕЙ БЕЛЫЙ (16+)
В некрологе Андрея Белого, напечатанном его учениками и друзьями в «Известиях», говорится, что за годы жизни в Берлине (1921–1923) Белый провел резкую грань между русской литературой, советской и зарубежной. Не понимаю, зачем это написано и что это должно означать. Во всяком случае, за указанные три года в зарубежных издательствах вышло десять книг Белого, в том числе заново переработанный им роман «Петербург». Под собственным именем Белый сотрудничал в газете «Дни», где среди других статей им напечатаны в литературном отделе «Гетеанум» и «Мысли о Петеньке». Это не значит, конечно, что он думал перейти на эмигрантское положение, – такой мысли у него никогда не было. Это только значит, что он никакой грани не полагал между «двумя» литературами, а писал там, где хотел и где было ближе и удобнее работать.
И вообще нужно сказать, что деление русских художников слова на два лагеря возникло гораздо позже. В 1921 – 1923 годах приезжавшие из России писатели не чуждались своих зарубежных товарищей по перу и жили в Берлине довольно дружной семьей. Был общий клуб, собрания которого были публичны и в котором все равно выступали, в том числе и Белый; тем и ценен был этот клуб, что в нем никакой «политики» не проводилось и не существовало никакого деления на «советских» и несоветских; и самое слово такое к писателям не прилагалось. Одни думали вернуться в Россию, другие не собирались или не могли, но общению это нисколько не мешало.
Первое время в Берлине Андрей Белый работал, по-видимому, много. Именно здесь, в Берлине, он пытался определить ясно этапы своего творчества или, как он выражался, развитие «поэмы души», пути «искания правды». В двадцать втором году он издал большой сборник стихов, разделенный на отделы, соответствующие этим творчески жизненным этапам. Не место здесь заниматься их разбором – предоставим это историкам литературы; отмечу только, что маленькое предисловие к этапу берлинскому, в сборнике заключительному, может дать некоторое представление о том, как чувствовал себя Белый за границей и отчего он в конце концов бежал обратно в «роковую страну, ледяную, проклятую железной судьбой»:
Его последнее стихотворение называется «Маленький балаган на маленькой планете «Земля»; по авторской реплике – оно «выкрикивается в форточку».
…Когда очень большой человек опускается и делает глупости, окружающим кажется, что он с ними сравнялся; они могут похлопывать его по плечу, жалеть, поощрять, покровительствовать. За Андреем Белым, провозгласившим культ фокстрота и джимми, бродила по дансингам толпа друзей. «Все танцует?» – «Танцует! И как!» – рассказывались анекдоты, высказывали предположения, что «Борис Николаевич (настоящее имя и отчество поэта – прим. ред.) – окончательно рехнулся», и все это с тем оживлением, с которым в среде богемной говорят о самоубийствах.
Но в любом падении Белый был выше рядовых людей. То, что он «выкрикивал в форточку», оставалось в его душе, и он не просто танцевал – он и в недостойном кошмаре продолжал искать религию.
Он был слишком большим человеком, чтобы смешиваться с толпой людей маленьких и с ней по-настоящему слиться и сродниться. Мало того, – он так все собой освещал, что пошлость вокруг него таяла, а люди словно бы становились лучше и выше. Звучащие в нем колокола Парсифаля неизменно заглушали джаз-банд! Не нужно забывать, что Андрей Белый был не просто поэтом, способным стать ничтожным среди детей ничтожных мира, – он обладал еще необыкновенным умственным багажом. Никакой камень, умышленно прихваченный, не помогал ему погрузиться на дно и утонуть.
Он мог бы, конечно, спиться и расслабить мозг и душу. Так бы, вероятно, и случилось, если бы он остался за границей. Здоровое чувство подсказало ему, что пора бежать – и он почти внезапно уехал в Россию, отдав Берлину последнюю дань: его погрузили в поезд совершенно пьяным.
Как и чем он жил в России в последние годы – мы знаем только по отрывочным рассказам приезжавших сюда писателей. Нет смысла передавать слухи, это уже не область «воспоминаний». Его литературные работы этого периода немногочисленны и мало прибавили к прежнему его литературному наследству. Нельзя не пожалеть, что его роман «Москва» остался незаконченным. Несомненен его возврат к антропософии, – за что он расплатился отчуждением и, по-видимому, опалой.
Пишут, что Белый умер от артериосклероза; спросите медиков – они пожмут плечами: это не определение причины смерти. Не проще ли сказать: он физически истратился и устал жить. Истратился ли он и духовно – мы не знаем.
Его творчество изучают и будут изучать. Он – кусок истории русской литературы и сам – история. Умер один из замечательнейших людей нашего поколения.
Михаил Осоргин,
1934 год
Очерк-некролог
