Выйти на идеологию вольных каменщиков Осоргину пришлось после разочарования во всех предлагаемых рецептах по спасению и осчастливливанию человечества. Он самолично наблюдал, как лидеры и идеологи тоталитарных государств используют человека в качестве материала для социометрии. Личность «не считается», становясь винтиком в системе государственной машины, что характерно для многих действовавших тогда идеологий.Для Осоргина же свобода личности была основным условием нормальности. Поэтому он и посчитал масонство единственным «строем идей о добре и духовной свободе, невредимо прошедшим через века». В понимании Осоргина это прежде всего бесконечный путь познания, духовного развития личности.
И даже на этом пути не обошлось без Перми: он вспомнил, как на пермском кладбище увидел на одном из надгробий масонский символ – кольцеобразную змею. И в одной из речей произнесет: «Бытие представляется масонству замкнутым кругом, змеей, закусившей свой хвост, вечным возвратом материи и духа к своему истоку».
Движение, пришедшее в Россию более трехсот лет назад, накануне революционных событий 1917 года переживало расцвет. В 1914 году насчитывалось по крайней мере 38 лож, объединявших самых влиятельных людей государства. Только в Петербурге работало семь лож, в которых состояло около 100 членов. То же происходило и в Европе, а Париж вообще был центром мирового масонства. Русские эмигранты объединились в ложу «Северная звезда Великого Востока Франции». В масонской мастерской состояли бывший председатель ВЦИК крестьянских депутатов Н. Д. Авксентьев, художник И. Я. Билибин, профессор П. П. Гронский, писатель П. А. Нилус, министр юстиции Временного правительства П. Н. Переверзев, писатель М. А. Алданов. В 1925 году к ним присоединился Осоргин. Но несмотря на то, что по уставу политика не обсуждается во время масонских прений, вольные каменщики все же разошлись во взглядах – опять поссорились из-за своей Родины.
«Политизированные» организовали отдельную ложу «Свободной России». Но точка зрения Осоргина, выступавшего против превращения масонских лож «в арену политического митинга», в конце концов победила. Ложа «Северная Звезда» ушла исключительно в этическую проблематику, а в 1939 году и «Свободная Россия» отошла от политики.
Среди масонов Михаил Андреевич заработал высочайший авторитет за актуальность поднимаемых им вопросов, их нравственную и общечеловеческую значимость. И он по праву становится достопочтенным мастером ложи «Северная Звезда», таким образом заняв высшую руководящую должность.
Увлечение масонством стало для писателя очередной объединительной деятельностью, к которой он относился весьма серьезно. И в 1932 году открывает свою собственную ложу «Северные братья», куда перетекли члены двух ранее существовавших во Франции русских масонских лож. Осоргин сосредоточился на изучении и обсуждении масонской символики и ритуалов: «Искусство без символов невозможно. Масонство есть искусство», – писал он. Многие из братьев считали и называли его мистиком – чего он не отрицал: «Масон неизбежно мистик, и каждый поэт – мистик, и истинный художник – мистик, и даже гениальный ученый – мистик... поскольку создатель новых идей и откровений».
Осоргин всю жизнь называл себя безбожником, но это не мешало ему считать, что «если в нашей маленькой жизни многое и кажется случайностью и чепухой, то может быть над всем этим есть все-таки какой-то высший мировой, нам недоступный смысл».
Основной идеей масонства для Осоргина было братство. Путь к совершенствованию человеческого рода лежит через самоусовершенствование при помощи братского общения с избранными и работу над собой. Иначе говоря, это союз нравственной взаимопомощи. При этом масоны, считал Осоргин, не должны ставить ограничений ни расовых, ни национальных, ни социальных, ни религиозных, ни кастовых, ни политических.
«Нужно прежде всего любить не формулы и знамена, а людей, сближение между которыми есть благо. И людей общительных, умственно развитых, нравственно незапятнанных, способных к высоким душевным устремлениям».
За семь лет работы собственной ложи Осоргин провел 150 собраний, сделал около 30 докладов, привлек к работе много молодых людей. Он вообще был молод душой, и юные души охотно тянулись к нему. Духовной работой он стремился отвлечь их от бытовых трудностей, мелочей и рутины. Этим руководствовался и герой его программного произведения «Вольный каменщик» (1937).
Эта повесть Осоргина – произведение об иллюзиях и разочарованиях, о судьбе и несбывшихся надеждах маленького русского человека, который, оказавшись на чужбине, ищет смысл жизни. И это вовсе не повествование о масонских тайнах, а история души, история нравственных поисков скромного и доброго человека. Осоргин при этом тонко иронизирует над поведением бывшего казанского мещанина Егора Тетехина, тем не менее противопоставляя его безнравственному буржуазному обществу, в котором он оказался. И выбор масонства для него – это выход «из мира векселей и страховых полисов, из мира кисейкой прикрытой лжи, из мира ужасной тоски по горним высотам в мир загадок и тайных символов, в мир детской веры в совершенного человека, в созвучие микрокосма с макрокосмом».
В результате духовной работы Егор Егорович вместе с парижскими аптекарем и обойщиком создает «Союз облегчения страданий», стараясь помогать людям. Масоны не были довольны книгой: тогда они считали, что их деятельность должна быть тайной. Ложа «Северные братья» прекратила работу в 1939 году после оккупации Франции. Сам же Осоргин остался в памяти людей, его знавших, «последним рыцарем духовного ордена русской интеллигенции».
ОТЗЫВЫ ЧИТАТЕЛЕЙ
«Самое масонство эмигранта Тетехина – скорее аллегория. «Вольный каменщик» есть повесть о каждом из нас, кто только умеет взбунтоваться против подвала. Существенна в замысле этой повести только вера в то, что каждому человеку, если он воистину хочет быть человеком, нужно открыть для себя вторую, высшую жизнь».
В. Жаботинский, поэт, эмигрант
ВОЛЬНЫЙ КАМЕНЩИК (18+)
Его вели под руку с повязкой на глазах, и никогда еще он не казался себе таким неуклюжим и смешным. Может быть, напрасно он, почтенный и пожилой человек, согласился быть участником забавы. Он не знал, нужно ли улыбаться для сохранения достоинства, или это неуместно; и в то же время его нервы были напряжены.
Когда они остановились, его водитель грубо застучал кулаком в дверь, и Егору Егоровичу опять захотелось снять глупую повязку, извиниться и уйти. Что-то щелкнуло, донесся голос неестественного тона, спутник Егора Егоровича назвал его, затем Егора Егоровича подхватили, пригнули ему голову, так что веревка неприятно защекотала шею, потом под толкнули в спину, и, шлепая туфлей на босой ноге, он смиренно отдался на чужую волю.
Дальше было почти страшно, так как он боялся оступиться и упасть. Пол подымался и опускался, ноги запинались о неровности. Он плохо разбирал слова, которые говорились для него напыщенным тоном. Зачем-то ему едва не опалили лицо, затем велели пить горечь, оказавшуюся красным вином ordinaire*, кисловатым и терпким, потом было слышно, как точат ножи, и на минуту Егору Егоровичу пришло в голову, не попал ли он действительно в скверную переделку и не окончится ли все это для него печально.
Когда наконец с его глаз сняли черную повязку, он стоял совсем ошалелый и потный и, часто моргая, растерянно переводил глаза от кинжала у сердца к возвышенью комнаты, которое казалось ему ослепительно светлым. Это состояние ошалелости и порядочной усталости продолжалось и дальше, когда, все стало довольно обыкновенным и незнакомый француз с лентой через плечо говорил с полчаса в общем очень хорошие слова, пуская, где нужно, дрожь в голосе. Из речи француза Егор Егорович узнал, что он стал учеником и неотесанным камнем и что отесывать себя он должен сам, хотя помогут и другие.
Ежедневная работа Егора Егоровича требует большого внимания, но не тяжела. На восьмом году службы он – начальство. В свое время, еще в Казани, готовясь к почтенной почтово-телеграфной карьере, он старательно изучал иностранные языки, сначала по Туссену и Лангеншайту, а потом и с учителем. Французский изучил отменно, немецкий недурно, английский достаточно, чтобы разбираться. Это помогло ему в Париже хорошо устроиться в торговой конторе. Сослуживец и подчиненный Егора Егоровича, молодой француз, сегодня пожал ему руку по-особенному. Егор Егорович ответно улыбнулся, но огляделся: пожалуй, тут условные знаки и ни к чему. Просматривая ведомости и подписывая бумаги, он мысленно переживал вчерашнее.
Все-таки впечатление сильное. Жизнь наша маленькая, изо дня в день та же и та же. Очень все заучено, полезно и необходимо. Выйти за пределы этой законной заученности – всегда приятно. Вместо слов казенных – вдруг такие новые, и вместо привычных и нужных движений – совсем особенные, театральные, неожиданные, бесполезные и, пожалуй, красивые.
Убедившись, что дверь кабинета затворена, Егор Егорович встал, поднял соответственно руку и попробовал сделать шаги, как его учили; но среди деловой обстановки это показалось ему слишком смешным, а кроме того, мог кто-нибудь быстро войти и увидеть, что начальник словно бы танцует. Сам себя застыдившись, Егор Егорович сел за стол, нахмурился и занялся делами.
От полудня до двух часов, когда контора пустела, Егор Егорович иногда уходил в ресторанчик, а то закусывал в конторе принесенным из дому: и дешевле, и вкуснее. Приятные часы, никого нет, можно подумать и почитать. Сегодня он внимательно прочитал синюю брошюрку, которую ему дали. Перед его столом висела на стене географическая карта с отметинами, и он ясно себе представлял, как по этой карте разбегаются пачками газеты и связки книг из конторы.
Вот точно так же может по ней растекаться и проповедь хороших чувств – по разным странам и разным городам. Или, как вчера говорил француз: «Где бы ты ни был, в любой чужой стране, в любом городе ты найдешь человека, который поймет тебя по знаку и слову и поможет тебе в затруднении». Если правда – то это замечательно!
Предположим, занесло меня куда-нибудь в Австралию (а что может занести – Егор Егорович после Сингапура не сомневался), и вот все там чужое, и никого решительно я там не знаю, и еще случилось какое-нибудь затруднение или несчастье. И вдруг... «Как? Значит, вы...» – и тотчас же полная перемена в обращении и в судьбе, быстрая братская помощь, улыбки и рукопожатия. Замечательно! Менее понятно остальное, хотя, слов нет, привлекательно именно своей таинственностью. Почему, например, треугольник? Потому что он соединяет три в едином. Ну, так что же из этого, и какие три в каком едином? И однако три – число священное с незапамятных времен. «Без троицы дом не строится» или там что-нибудь подобное.
Синяя книжечка перелистана, и нельзя сказать, чтоб она была достаточно толковой. Живое слово дало бы больше. Вчера за ужином Егор Егорович сидел рядом со старым французом, молчаливым и как будто безжизненным. Все были веселы, он оставался задумчивым. Егор Егорович, обычно вина не пивший (полстаканчика с водой), тут после двух стаканов осмелел и почувствовал потребность в душевной беседе. И он спросил молчаливого соседа:
– Вы, вероятно, давно состоите в обществе?
Сосед медленно разрезал кусок худосочной телятины и ответил:
– Двадцать три года, дорогой брат.
– Ой! Так что вам, конечно, известны многие тайны? С полной серьезностью сосед сказал:
– Тайна есть только одна, и узнать ее невозможно.
Михаил Осоргин, 1935 год
Фрагмент повести
