Среди возвратившихся был поэт Константин Бальмонт и писатель Максим Горький. При этом «буревестник революции», который провел за границей семь лет, выполняя в том числе и поручения Ленина, ничуть не стеснялся высказываться о том, что тоска по Родине – просто животное чувство. Однако он в Россию поехал, а Осоргин, который с жаром оспаривал это утверждение в прямой переписке с Горьким, – нет.
Вернуться очень хотелось. И он начал действовать. Попросил супругу Рахиль Григорьевну отправиться в Россию и похлопотать о его возвращении. Телеграфирует в редакцию своей газеты «Русские ведомости» с просьбой о содействии. Там пообещали помочь – через депутата Государственной думы Василия Алексеевича Маклакова.
В 1914 году началась Первая мировая война: страны Антанты – Россия, Франция и Великобритания – выступили против Тройственного союза, в нем вместе с Германией и Австро-Венгрией поначалу состояла и Италия, где жил Осоргин. В июне четырнадцатого года, как вспоминает писатель, он читал лекцию перепуганным педагогам из России о том несчастье, которое постигло человечество, т. е. о войне: «они слушали, как испуганные дети». Не исключено, что среди них были и пермяки. О посещении Италии в 1914 году и экскурсии Осоргина вспоминал пермский летописец В. С. Верхоланцев. Михаилу Андреевичу пришлось также заниматься вывозом застрявших из-за войны соотечественников. «Когда отошел второй пароход, с которого мне махали платками, я почувствовал себя одиноким как никогда».
Домой! Даже если нет разрешения! Напомним, Осоргин был под угрозой ссылки в Сибирь, в том числе за бегство от исполнения приговора. Впрочем, прошло целых десять лет… Через Францию, Англию, Норвегию, Швецию с минимумом вещей, с пишущей машинкой под мышкой Осоргин добирается до родины. Остановился в Петербурге – там его ждал депутат Маклаков, который хлопотал о его возвращении. И вот уже Осоргин сидит в ложе для представителей печати IV Государственной думы. Похоже, что теперь на него работает его имя – он корреспондент крупной газеты, его знают в Европе. Но в Москву возвращаться не дозволили – там на него заведено дело. Почему все-таки обошлось? Оказалось, случай добровольного возвращения эмигранта не предусмотрен в законодательстве.
Но от греха подальше редакция «Русских ведомостей» решила отправить Осоргина в командировку по России. Маршрут он выбрал сам: Поволжье, Вологда, Уфа, Вятка, и, конечно, Пермь. Когда после поездки Осоргина спросили, понравилась ли ему Россия, он ответил: «Понравилась: требуется двадцать лет для того, чтобы изучить ее один уголок». В результате командировки родится цикл очерков «По Родине» (16+).
Позже писатель заметит: «Давно изжив квасной патриотизм, я не боюсь порою хвастать и восхищаться Россией-землей. К сожалению, ее всегда выдумывали, выдумывают и сейчас, выдумаю, вероятно, и я. Ее хотят представить себе целиком, – а цельной России нет и никогда не было, она состоит из нагромождения земель, климатов, гор, равнин, народов, языков и культур. Ее изображают медведем; с тем же успехом можно изобразить и белугой, снопом, жаворонком, виноградной лозой, почкой малахита. …Зеленый ковер, расшитый серебряными змеями рек. Нищая рвань на мешках с золотом. Главное – нет этого душка плесени и мертвечины скопившейся тухлой истории, которая повсюду шибает в нос в Европе… Кому это – беспорядок, но у меня от линованного порядка Европы были на глазах мозоли и на душе оскомина, я радовался нашей первобытности и нелепости нашей, в которой есть свой высший порядок, утвержденный природой, а не чиновничьей астролябией».
Все это напишется позже. Но сразу по приезде он отметился статьей «Дым отечества», сообщая о своих чувствах «возвращенца»: «вместо патриотической растроганности – полное изумление». А заканчивалась статья такими словами: «...очень хочется взять российского человека за плечи, тряхнуть и прибавить: «А и горазд же ты спать даже и под пушку!»
И да, вернувшись, он чувствовал себя исключительно европейцем. Этаким цивилизованным человеком в костюме от хорошего портного он объявился и в родном городе. Уже не было в живых матери, умер брат, старшая любимая сестра… Да и среди пермских прохожих не встречается знакомых лиц: «Тополя разрослись и стали огромными, аллеи сузились, люди перестали быть знакомыми, а я был несколько слишком наряден, в черной паре, сшитой в Лондоне и пригодившейся к торжеству открытия храма просвещения. Европеец вернулся в захолустье. Вечером я был зван на пельмени в тот же самый домик на Екатерининской улице, к двум старым девам, моим сверстницам по гимназическим годам, – насквозь пронизанный поэзией родины».
В Перми 1 октября (14 по новому стилю) 1916 года Михаил Андреевич присутствовал на торжественном открытии Пермского отделения Петроградского университета, оно станет самостоятельным учебным заведением через полгода. За пределами внимания Осоргина осталась борьба пермского общества за право размещение университета, которая длилась 18 лет. Решающую роль в этом деле сыграл пермский купец Николай Мешков. Он отдал в пользу будущего заведения свою недвижимость – построенный им в память о матери ночлежный дом для неимущих, спроектированный шведскими архитекторами и обустроенный по мировым стандартам со столовыми, библиотекой, банями и дезкамерой. Мешков оплатил реконструкцию здания, чтобы приспособить его для работы университета, поддерживал материально, учредил стипендии для студентов. Свой взгляд на церемонию открытия Осоргин описал в двух номерах газеты «Русские ведомости».
«Осоргин не собирался скрываться, он ехал в Россию, не выражая раскаяния, полагая, что он ей может пригодиться или ему могла пригодиться на что-нибудь его родина».
В. Семенов. Этика Михаила Осоргина (16+)
ПО ГОРОДАМ (16+)
Когда в 1916 году я вернулся в Россию после десятилетней эмиграции, моя газета предложила мне прокатиться по России – куда захочется и приглянется – затратив на это два месяца. Знакомиться должен был преимущественно с земствами и кооперативами. В легких воспоминаниях нет места для такого тяжеловесного материала, и я ограничусь записями случайных встреч, не бывших целью, а лишь попутных. Ясно, что я не мог стремиться к встречам с начальниками военных округов, прямой обязанностью которых было меня арестовать и выслать…
В Вологде и Вятке встречи чисто деловые, преимущественно с «третьим элементом». Не знаю, где эти люди и каков новый порядок их мыслей; не назвать их – ничего не выйдет, а называть не решаюсь. Пусть будет «провал в памяти», и перескакиваю на Пермь.
Н. В. Мешкова, миллионера и революционера, я знал давно, чуть ли не с детства. Имя знаменитое. Трудно богатому войти в царствие небесное, и революционность Мешкова меня всегда смущала. А вот прекрасные здания университета он действительно создал, и я осматривал их под его руководством. Как раз в дни моего проезда через Пермь состоялось открытие университета. Торжественную речь произнес ректор петербургского университета. При словах «волею нашего монарха» он повернулся на каблуках к портрету с такой грацией, что я тоже повернулся на каблуках и вышел, опасаясь неожиданно для себя грянуть «Боже, царя храни». Я ведь только знакомился с Россией, еще не привык. На почетном месте сидел революционер Мешков.
И вдруг мне вспомнилось, что в дни моего студенчества я участвовал в ужине в честь Н. К. Михайловского в той же Перми; кстати, присутствовал и Мешков. Михайловский был тогда временно удален из Петербурга и делал турне в обществе «бабушки» Е. К. Брешковской, имя которой, впрочем, не произносилось. Ужин дало ему пермское земство. И вот тогда председатель либеральнейшего из земств сделал маленькую ошибку: в приветственной речи Михайловскому ввернул зачем-то обожаемого монарха и его непрестанные заботы о детском воспитании. Михайловский, отвечая, сказал, что такого тоста он принять не может, но что, вероятно, почтенный оратор хотел сказать другое, а именно... Хотя Михайловский действительно сказал «совсем другое», но предыдущий оратор сочувственно и согласно кивал этой поправке: «вот именно!». А потом, несколько злоупотребив короткими и длинными напитками, мы все пели «Варшавянку» и что-то вроде «Марсельезы». На другой день Мешков на собственном пароходе катал двух почетных гостей и снимался с ними на палубе.
Вспомнил я это – и внес в свои новые российские впечатления точную отметку:
– Окрошка, наше любимое национальное блюдо, приготовляется из наиболее несовместимых и неудобоваримых продуктов. Расхлебывать ее одновременно и страшно, и истинное наслаждение; но необходима привычка, которую нужно приобрести, иногда с риском для здоровья и умственных способностей.
Поездка дала мне в этом отношении немало.
Обычно с первым визитом я являлся в земскую управу, откуда возвращался нагруженным книгами и брошюрами; «Русские ведомости» не удовлетворялись «поэзией» и заставляли сотрудников интересоваться и цифрами.
В провинции «знатного иностранца» встречали приветливо и почетно, а «эмигрант» звучало княжеским титулом. Мои дни и вечера были, конечно, разобраны.
В Уфе председатель управы просил непременно зайти вечером, когда окончится заседание съезда. «Останется кое-кто из интересных людей, и мы потолкуем» – «С удовольствием».
У дверей его кабинета меня поджидал скромный человек секретарского вида, типичный «третий элемент».
– Позвольте познакомиться. Я муж Марьи Петровны.
Уфа – родной город моего отца, который там похоронен. Марья Петровна – одна из многочисленных кузин, которой я не видал много лет, но очень любил в детстве.
– Ее нет, она в отъезде. Прошу вас пообедать и посмотреть ваших племянников. Моя фамилия – Цюрупа.
Племянники очаровательны, и я засиделся до вечера. Будущий народный комиссар земледелия был очень любезным и хлебосольным хозяином. Позже, когда он жил в Кремле, а я в Чернышевском переулке, мы не встречались. Он умер – пусть земля будет ему легкой.
Я вовремя вспомнил, что обещал председателю управы зайти поболтать с ним и интересными людьми и поспешил отбыть эту повинность. Председатель встретил словами: «А мы уже ждем вас. Пожалуйте».
Отворил дверь – и ввел меня на эстраду в зал, полный народу, земское собрание осталось «поболтать» в полном составе.
– Господа, вам, конечно, будет интересно послушать сообщение приехавшего из Европы...
В жизни я, как и каждый человек, много раз был в глупом положении и много раз «докладывал» с эстрады. Но этот случай был, вероятно, рекордным. Передо мной сидело собрание почтеннейших старцев – земских гласных, не очень доверчивых и желавших услышать всю правду о Европе и войне. Я набрал воздуху в легкие, поднял руки над головой и бросился в омут. Я не думаю, чтобы это было позорным, но не желал бы, чтобы это когда-нибудь повторилось. Нырнул, вынырнул, поплавал саженками, полежал на спине, опять нырнул – и кое-как выкарабкался на берег. Грома аплодисментов, во всяком случае, не было. Уходя, я дал себе слово подробно осведомляться, в чем заключается в провинции «чашка чаю», а кроме того, посидеть вечерок и обстоятельно написать экспромт на все подобные случаи, чтобы впредь не позорить честь заезжего знатного иностранца. Уфа мне не понравилась, хотя раньше я очень любил этот город, его сиреневый дух, его Белую и особенно его Дему.
Михаил Осоргин, фрагменты очерка, 1933
