Какова роль критика в театральном процессе сегодня? Какие времена переживает театр? Может ли опытный критик «предсказать будущее»? Об этом и многом другом журналисты газеты «Звезда» побеседовали с музыковедом, экспертом музыкального театра Ларисой Барыкиной. Кстати, личный повод для интервью тоже есть – вручение Ларисе Владимировне в этом году приза «Душа танца» журнала «Балет».
– Лариса, давайте начнем издалека: вы критик со стажем, а значит…
– Лет сорок этим занимаюсь. Начинала я в позднесоветские времена, когда роль критики и экспертизы была довольно велика. Мы ездили, смотрели, творцы прислушивались, наша профессия была важна. Перестройка эту картину поменяла – началась власть слова напечатанного. Тон в центральных федеральных изданиях стал жесткий, свободный, порой разгромный. Мне трудно было его принять из этических соображений, потому что знала, что чувствует автор, когда его бьют …
Деятельность критика многовекторная. Есть печатное слово, есть устное обсуждение, просветительство и летопись театральной жизни. Театр – дело сегодняшнего дня. Видеозаписи сценическое высказывание полностью передать не в состоянии, наши публикации, как это ни странно, выполняют роль свидетельств истории. Не менее важная задача критики – экспертиза.
– В каком состоянии сейчас находится экспертиза?
– Увы, задвинута на задворки. Отделы культуры закрылись почти во всех газетах (как и сами газеты). Роль печатной критики сведена к минимуму. Для себя я определила: рефлексия (это главное занятие для критика) сегодня должна быть в другом формате. Я по-прежнему пишу рецензии, но есть внутренняя потребность в более крупной форме. Время нас подводит к тому, что необходим анализ театральных процессов за последние лет 40 – потрясающее время в театре, балете, опере, мюзикле, современном танце. Было бы интересно анализировать его в широком контексте.
– А кто в наше время становится критиками?
– Как показывает практика, люди приходят в критику разными путями. Когда я пару десятилетий возглавляла «Школу театральной критики» при Екатеринбургском отделении СТД, видела людей, приходящих из разных профессий: искусствоведов, журналистов, филологов… Но были и из других сфер – из айтишных компаний, из банков. Эти люди меняли сытую, обеспеченную жизнь, потому что их увлекал театр. Театр – притягательная воронка, она просто засасывает! Вот 90-е годы – тяжелые, непонятные, временами страшные. А в театре, где я тогда работала, жизнь била ключом. В период постановки спектакля – у всех общая цель, забываются распри, все объединяются, главное – результат. Так что своих учеников я очень хорошо понимаю. Большинство из них оказалось в театре, – в самом разном качестве. А вот пишущих – единицы. Только те, кто связан с журналистикой.
В советские времена история с критикой была совершенно другая – востребованность, гонорары и пр. А сейчас становиться критиком сложно невероятно. Ты тратишь огромное количество времени и сил, а жить на это нельзя. Это не компенсируется. И не способствует тому, чтобы критики появлялись. Сегодня критик – это плавающая в воздухе фигура умолчания.
Чтобы стать критиком, мне, кроме базового консерваторского образования, понадобились годы постоянного самообразования. И я вижу, что поколение, которое идет за нами, не готово принять эстафету. Эта профессия, я думаю, пока будет исчезать. Все сделано для того, чтобы нас не было.
– Критика исчезает, а что взамен?
– Взамен, видимо, соцсети! Там свобода, каждый несет, что хочет, боже, иногда читаешь такую «дичь». Но я сама несколько раз работала с блогерами, среди них случаются способные и воодушевленные люди. Зрителям нужна какая-то шкала, то, на что ориентироваться.
А я, к счастью, не только критик – веду концерты, читаю лекции, когда-то вела телепередачи, консультирую театры и творцов, руковожу фестивалем современного танца «На грани», 20 лет была советником филармонии.
–Лариса, в этом году вы удостоены высокой награды – приза «Душа танца» в номинации «Пресс-лидер». Говорят, вы написали 1000 рецензий… А были ли неожиданные последствия критических текстов?
– Ой, ну, конечно! Я не привыкла хамить, но говорю всегда только то, что думаю. Когда собирала книгу своих текстов («Театр и музыка всегда в диалоге»; изд-во «Аграф», 2023; 16+), поняла, что не откажусь от сказанного и сегодня. Конечно, твоя непредвзятость не всегда нравится... Бывает, после рецензии в театр больше не приглашают, не публикуют тексты на сайте. Театры ведь чего хотят? К делу приспособить, сделать нас частью пиар-стратегии. А задача критика не поддаться, не стать рекламщиком. Но даже если я отмечаю какие-то недостатки и промахи, стараюсь сохранить объективную интонацию. Иногда говорят «спасибо». Вообще, с творцами интереснее всего разговаривать «после». Но рецензии мы пишем для публики. Ей надо дать ориентиры.
– В каком состоянии, на ваш взгляд, сейчас находится Пермский театр оперы и балета? Екатеринбургские театры?
– Пермский театр оперы и балета – как и все остальные – переживает непростое время: нет международного контекста. Как человек, наблюдающий пермский театр с пяти лет, могу сказать – случались и более яркие времена. Но этот театр всегда был и остается местом силы. Как бы его ни высасывали Москва и Петербург, он возрождается, как птица феникс и сохраняет статус институции, которая привлекает внимание. Как и Екатеринбург. В общем, Урал рулит. Люди, которые здесь работали, оставляли атмосферу творческого накала и негласный императив: надо идти вперед и делать что-то не банальное. Задавалась энергия ускорения, причем не только режиссерами и дирижерами. Публикой тоже.
В 70-е здесь гремел Николай Боярчиков, в 80-е – опера (вспомнить хоть «Пену дней» (16+) Эдисона Денисова в постановке Пасынкова), в 90-е и нулевые – Георгий Исаакян, затем эпоха Теодора Курентзиса, который привел и великих режиссеров, а Алексей Мирошниченко – интереснейших хореографов. Невероятный всплеск. Это такая русская особенность: если всплеск, то огромный, если упадок – глубокий. И сегодня есть интересные спектакли, я пишу о них.
– График можно нарисовать?
– Нет, это как жизнь – взлеты, падения, оттепель, похолодание. Оперная труппа полна прекрасных голосов. В балете хотелось бы более харизматических танцовщиков, солистов, принцев. Зато кордебалет отличный.
– В 80-е годы прошлого века современный танец зародился именно на Урале.
– В это время такие труппы начали появляться везде. Люди хотели создавать не только то, что разрешено (а разрешено было что? – народный танец и классика), правда, не у всех получилось это сделать фактом искусства, добиться широкого признания. В прошлом году мы отмечали 70-летие Евгения Панфилова, мне удалось сделать книжку о нем. Он был первым в стране, в 1987-м создал профессиональный театр нового танца. Следом – Татьяна Баганова (Екатеринбург), Ольга Пона (Челябинск). Урал – опорный край державы и в современном танце тоже.
Современный танец как самый молодой вид искусства я наблюдаю с момента зарождения. У нас тогда было много иллюзий на счет его развития. Но сбылось не все. Сегодня трупп современного танца с государственным статусом не более 14-15 по стране. Остальное все – в проектном формате. Какого-то мощного расцвета и признания не произошло; современный танец живет локально. Например, в Калуге есть Инновационный культурный центр, на базе которого работает инновационный театр балета (ИТБ). Есть «Балет Панфилова», который всегда занимал промежуточное положение между радикальным современным танцем и балетом – у него другая история. У екатеринбургского театра «Провинциальные танцы» – своя длинная история…
– Нет такого жгучего интереса, как в 90-е.
– Contemporary dance берет количеством! Все хореографы, все что-то ставят – это паттерн западного мышления, когда личность каждая нужна, личность каждая важна: все несут пластические идеи, хореограф отбирает.
Сегодня мне, насмотревшись огромного количества, хочется свершений. Их нет, или очень мало. Вспоминаю героическое поколение 90-х (Панфилов, Абрамов, Баганова, Огрызков, Пона): их спектакли были событиями, сегодня чаще – просто поток и процесс. Боюсь, что нынешний современный танец – это искусство со словом «нет». Развитая хореография? Нет. Интересный сюжет? Нет. Философский контекст? Нарратив? Нет. Сильная эмоция? Очень редко. Профессиональная музыка? Еще реже. Читаю заявки на фестиваль «На грани» (16+): мы исследуем. Пластический способ исследования мира, себя в своем мире, конечно, существует. Но нередко это не более чем штамп. К сожалению, contemporary dance часто остается историей для своих, посвященных, но этих «своих» очень мало. У нас в стране по-прежнему, балет и контемпорари – два берега, и мостов почти нет.
Мира мы сейчас не видим, но иногда кто-то залетает. Была на нашем последнем фестивале «На грани» интересная работа кореянки Суджон Ким «Парадоксы» (12+), сделанная в питерской компании «Каннон Данс».В пермском Балете Евгения Панфилова по моему приглашению «Поэму странствий» (12+) поставил Игор Киров из Северной Македонии – а сейчас, кстати, он сделал постановку в профессиональной труппе Нижнего Новгорода, тоже неплохая работа.
– А что творилось на мировой сцене современной хореографии до 2022 года?
– Там тоже и давно стационарных трупп минимум, в основном проекты. На проект нужно получить грант. А грант получить – это отозваться на «зов времени». Очень много конъюнктуры. У нас ведь тоже так было в партийно-советские времена... Все медийные образы, идеи, отражения госполитики, если это не прожито, не пропущено через себя (я подчеркиваю), а сделано формально, отклика не вызывает. Остается просто повесткой.
– Вопрос на злобу дня: что вы думаете о ситуации в Пермском академическом Театре-Театре? Почти полгода назад был уволен художественный руководитель Борис Мильграм, об этом много писали; в результате конкурса главным режиссером и куратором большой сцены назначена главреж Москонцерта Мария Тихонова. Большая часть труппы это не приняла и выступила с публичным протестом. Все задают себе один и тот же вопрос: «Мы теряем театр?»
– Конечно. Кажется, вся страна (театральная часть) следит за ситуацией, как за детективом. Пока ощущения смутные. Приход варягов – плавали, знаем, – далеко не всегда приводит к желанным результатам, и столичная прописка тут ничего не решает. Внутренний раздрай в ТТ, почти открытый конфликт – это, конечно, знак беды. Похоже, история театра, каким он был последние лет 15, каким его сделал Борис Мильграм – заканчивается… А ведь это был очень заметный на российской карте театр. Одна надежда, что накопленная творческая энергия когда-нибудь вновь прорвется (я снова про место силы). Но вот скоро ли – бог весть…
– Лариса, хочу вас спросить, как критика: что нас ждет в будущем (и не только в театре)?
– Когда я работала экспертом «Золотой Маски», а это, начиная с рубежа веков, думала, вот он, расцвет. Оперная режиссура мощно о себе заявляла, русский мюзикл, наконец, взлетел, балет скромнее, но и он давал пищу для ума и сердца. Был расцвет жанров, форм, языка, возможностей…
Сейчас мы живем в сложный период. В мире происходит передел сфер влияния в глобальном смысле. Рушатся основные постулаты.Что же будет «с Родиной и с нами», никто не может сказать. Но даже самые сложные периоды демонстрировали взрыв мысли, как, например, перестройка. Когда все спокойно, и люди живут в режиме высокого потребления, о чем мечтать? Жизнь без пищи для потрясений ума и души, как мы видим, не дает взлетов.
– Как выживать в сложные времена?
– Очень серьезная поддержка – семья; жалею людей, которые в одиночестве. Что может помочь? Только спокойное принятие происходящего, хотя это очень сложно. Лично для меня – самое сложное. Долго не могла принять, что ушли папа и мама. Что Женя Панфилов ушел. То, что ты не можешь изменить, необходимо принять – тогда не будет саморазрушения. Есть другие способы примириться с жизнью – театр, музыка. Теодор Курентзис однажды потрясающе сформулировал про Чайковского: «музыка Петра Ильича – это когда ты в глухой темнице без всякой надежды, а он тебе словно бы говорит: ты спасешься, ты выберешься на свет». Настоящая музыка вылепливает какие-то новые связи, переконструирует тебя и твое видение мира…
