Я поднималась по лестнице между огромных, подперших небо колонн Пермского академического «Театра-Театра», и это восхождение чувствовалось, как ритуал. Здесь, за этими стенами, время течет иначе, а воздух пахнет старыми декорациями, гримом и напряженным ожиданием чуда.
Кабинет художественного руководителя Бориса Мильграма – точная квинтэссенция этого мира. Не офис, а мастерская. На столе не отчеты, а рассыпанные, как самоцветы, эскизы костюмов, испещренные пометками режиссерские экземпляры пьес, фотографии сцен, выхваченные из потока времени.
За мерзлым окном – застывший, побеленный инеем город. А внутри бурлящая, неостановимая жизнь искусства. Сам Борис Леонидович – человек, отдавший этому городу и этому театру более двадцати лет, говорит тихо, но каждое слово имеет вес, будто утоптанный снег.
– Театр – это часть моей жизни, – говорит он, глядя в ледяной узор на стекле. Голос ровный, но в нем слышится надтреснутая нота. – Очень важная часть. Четырнадцать лет здесь, у руля. И вся эта жизнь, вся репутация сейчас поставлена на кон. Из-за одного документа, который я не положил на чей-то стол.
Диалог наш, вопреки официальному поводу, сначала кружит вокруг главного: вокруг творчества. Он с горящими глазами рассказывает о том, как завоевывал молодого зрителя, как ставил спектакли, на которые молодежь шла по «Пушкинской карте» не из-под палки, а потому что было интересно. Как ремонтируют фойе, какие планы на новый сезон. Это речь не менеджера от культуры, а одержимого служителя. И на этом фоне сухая канцелярская суть происходящего кажется чудовищным абсурдом.
Суть дела, выстреленная одним абзацем в протоколе, такова: был заключен договор на постановку спектаклей. Контрагентом оказался зять художественного руководителя. Факт родства – налицо. Действующий антикоррупционный закон требует в такой ситуации одного простого действия: уведомить работодателя о потенциальной возможности конфликта интересов. Этого уведомления отправлено не было. Все.
Ни воровства бюджетных миллионов, ни некачественных декораций, ни срыва премьер. Ревизоры не нашли финансовых нарушений. Молодежь продолжала заполнять зал. Культура Перми развивалась. Но был тот самый, ненаписанный, неподанный листок бумаги. Формальный повод. Юридический курок.
Прокуратура, обнаружив этот пробел, сочла примененное дисциплинарное взыскание слишком мягким. Требование в суд звучало железно: расторгнуть трудовой договор, а значит – уволить. И Ленинский районный суд, следуя неумолимой букве, это требование удовлетворил. Двадцать лет – против одного неотправленного письма. Баланс, на первый взгляд, монструозно нарушен.
– И в чем же тогда публичный интерес? – будто бы спрашивает меня сам зал пустого театра. – В том, чтобы избавиться от человека, принесшего городу славу театральной столицы? В том, чтобы продемонстрировать карающую мощь системы, поправ реальное, ощутимое благо?
Борис Леонидович не оправдывается. Он констатирует: «Непредоставление документа. Всего лишь документа. Без последствий, без ущерба. Но этого достаточно, чтобы перечеркнуть все».
Закон, как выстрел. Эта метафора витает в промороженном воздухе кабинета. Выстрел точен. Он попадает точно в мишень – формальное нарушение. Но пуля не разбирает, что стоит за мишенью: пустота или живая, бьющаяся плоть дела, репутации, судьбы целого пласта городской культуры. Закон слеп. Его задача – поразить нарушение. А что будет с театром, со зрителями, с тем самым молодым поколением, которое только-только приучили к этим величественным колоннам. Это, увы, не его компетенция.
Но справедливость – понятие более глубокое, чем юридическая правомерность. Для этого и существует высокая инстанция – не только судебная, но и человеческая. Баланс публичных интересов. Это тот самый принцип, который должен перевесить на чаше весов. С одной стороны – незыблемость антикоррупционных норм, важность прецедента. С другой – конкретная личность, конкретное, измеримое благо, которое эта личность приносит городу и краю каждый день. Где та точка равновесия? В увольнении? Или, может быть, в суровом порицании, но сохранении возможности работать дальше?
Апелляция в Пермский краевой суд – это не просто следующая процедура. Это момент истины для самой системы. Проверка на зрелость. Сможет ли правосудие увидеть за строкой протокола человека? Сможет ли оно отличить формальный проступок от реальной угрозы общественным интересам? Поймет ли, что иногда самый страшный ущерб казне и обществу наносится не тогда, когда чиновник забывает отправить бумажку, а когда система, вооружившись этой бумажкой, вышибает из седла того, кто реально ведет дело вперед.
Я выхожу из театра обратно в мороз. Величественные колонны остаются позади, как символ незыблемости искусства. Но в голове звучит тревожный вопрос, обращенный уже не к суду, а ко всем нам: что для нас важнее – ритуальное соблюдение всех формальностей любой ценой или живая, пусть и не идеальная с точки зрения бюрократии жизнь, которая кипит за этими колоннами?
И где та грань, переступив которую, защищая закон, мы начинаем безжалостно губить то самое, что и призваны защищать – культуру, преемственность, смысл? Ответа пока нет. Он за толщей ледяного стекла, в зале суда, где решается судьба не только человека, но и самого принципа, по которому мы собираемся жить дальше.
Справка
Поводом для иска прокуратуры к Борису Мильграму стала работа над спектаклями Пермского Театра-Театра режиссера Александра Пронькина (Москва), который приходится Борису Мильграму зятем. Суд обязал министерство культуры Пермского края в течение десяти дней со дня вступления решения суда в законную силу расторгнуть трудовой договор с Борисом Мильграмом на основании п. 7.1 ч.1 ст.81 Трудового кодекса Российской Федерации, а также признать незаконными приказ министерства культуры Пермского края от 21.06.2023 года о применении дисциплинарного взыскания в виде замечания к Мильграму и бездействие министерства культуры Пермского края, выразившееся в непринятии мер по увольнению худрука в связи с утратой доверия.
Подписывайтесь на нас в Telegram!
