Реальная инклюзия или гуманистическая иллюзия?

27 сентября, 14:39


Мария Дегтерева – об интеграции инвалидов в общество.

В последние несколько недель в Интернете полыхает скандал. Лидия Мониава, директор детского хосписа «Дом с маяком», с ее собственных слов, «от скуки» еще в период карантина по коронавирусу взяла под опеку паллиативного мальчика Колю.

Коля – тяжелый инвалид, находящийся в вегетативном состоянии. Он плохо слышит, почти не видит, не ходит, не говорит и в целом слабо реагирует на воздействия окружающей среды. Кроме того, у него эпилепсия. То есть любой звук и любая смена обстановки могут вызывать приступы. В среднем мальчик Коля переживает около 70 припадков в сутки.

Мониава ведет в Интернете хроники интеграции Коли в мир. Такие: вот Лидия несет Колю на шестичасовой митинг.

Следующая запись в «Фейсбуке»: Лидия отправляется вместе с Колей в тату-салон, чтобы проколоть ему ухо. Параллельно публикуется реклама тату-салона. Лидия гуляет с Колей в Москве на Воробьевых горах, где меняет мальчику памперс прямо на улице, возмущаясь в соцсети, что туалеты не адаптированы для инвалидов. К слову, на Воробьевы горы Коля попал на метро, куда опекунша привезла его без маски. Или Лидия приносит мальчика кататься на вертолете. Больного эпилепсией мальчика! Мальчик спит. Опекунша признается, что он всегда так реагирует, когда страшно.

Последней каплей для пользователей, кажется, стала ситуация со школой: Лидия Мониава отправила Колю в общеобразовательную школу, в коррекционный класс. Где интеллектуально сохранные дети, например, играют в игру «разбуди Колю – получи наклейку» под надзором учителя. Очевидно, что к обучению мальчик не способен, да и в целом непонятно, осознает ли он происходящее. Читатели Лидии не выдержали и задали закономерный вопрос: зачем?! На что получили ответ: в рамках борьбы за права инвалидов.

То есть сама постановка вопроса, идея оказались важнее одного конкретного мальчика, который, скорее всего, от происходящего с ним страдает. Уж во всяком случае – точно рискует жизнью.

Но поговорить сегодня хотелось бы не об этой чудовищной, на мой взгляд, ситуации. А об инклюзии в целом.

Инклюзия – один из самых сложных и спорных вопросов нынешнего гуманитарного дискурса. С одной стороны, очевидно, что людям с инвалидностью необходимо предоставлять возможность жить нормально: получать образование, профессию, интегрироваться в общество.

Но то, что я вижу с другой стороны, – странная и страшная картина. Дело в том, что сообщество, которое борется за права инвалидов, давно выбрало для себя не только своеобразную риторику, но и фантастические методы.

Отдельно про риторику. «Нельзя делить людей на инвалидов и здоровых, это дискриминация!» – говорят борцы. «Они такие же люди, как мы!» – продолжают они же. Казалось бы, благие речи. Но тут – следите за руками – смыслы смещаются вот в какую сторону: «Нельзя жалеть инвалидов, это подло!» и «Рожайте солнечных деток, это счастье!»

Нет, я не придумала. Два последних тезиса, на мой взгляд, не просто спорные, а напрямую антигуманистические. В первом случае меня пытаются лишить человеческих эмоций, здоровых, насколько это возможно, – жалости и сострадания к слабому. Во втором пропагандируют рожать детей, обреченных на мучения. И то, и это заявление делала не только сама Мониава, а так или иначе озвучивали многие лидеры благотворительного сектора. И это страшно, потому что, по-моему, мы имеем дело с подменой понятий.

Что касается методов – историю с Колей благотворители в массе своей находят нормальной и Мониаву поддерживают. То есть использование одного конкретного страдающего мальчика в качестве тарана, в качестве средства в борьбе за инклюзию не кажется нашим деятелям благотворительного сектора чем-то запредельным. Достоевский со слезой младенца остался в прошлом; социальный дарвинизм в умах возобладал.

И даже не это тревожит меня. А тревожит сама идея инклюзии в том виде, в котором продвигают ее свидетели Святой Мониавы.

Екатерина Мень, известный специалист сектора, мама ребенка-аутиста, убеждена, что интеллектуально отстающие дети должны учиться в школах наравне со всеми. Пока одни осваивают материал по биологии, другие – особенные – собирают цветочки из лепестков, считает Мень.

И здесь у меня, конечно, вопросы: зачем? Чтобы что?

Зачем и кому нужно, чтобы ментальные инвалиды, дети, не имеющие перспектив интеллектуального развития, находились в общеобразовательных школах, обычных классах?

Я понимаю, почему мы должны помогать детям с ДЦП или проблемами зрения, да и с любыми физиологическими отклонениями, не связанными с интеллектом, учиться наравне со всеми. Я лично готова участвовать в их судьбе. Но почему интеллектуально несохранные и бесперспективные дети должны мешать учиться детям здоровым? А они мешают, если называть вещи своими именами.

Чтобы мамы и всевозможные благотворительницы в белом пальто могли ощутить свою значимость: «Мы изменили восприятие общества»? Чтобы условная Екатерина Мень или Лидия Мониава могли сказать: «Мой учится со всеми»? А они всех спросили? Спросили учителей без специальной подготовки, которых в России большинство? Не в той одной школе, в которую были вложены миллионы рублей «на инклюзию», а в обычной? Спросили детей, их родителей?

Что-то мне подсказывает, что нет.

Советская школа коррекционной педагогики была одной из лучших в мире. В девяностые она, как и многое в нашей стране, начала разрушаться. А сейчас, когда впору ее восстанавливать, дополняя новейшими разработками, вышли дамы в белом и заголосили: «Инклюзия»!..

Инклюзия бесконечно выгодна государству: на нее не надо тратить деньги. Принесли Колю в класс, унесли Колю из класса. Все довольны. Ну, кроме участников процесса обучения. Зато бюджет цел.

И дамы в белом, «меняющие общество», вышли победительницами.

Только один вопрос: нужны ли такие изменения?