Когда живой завидовал мертвым. Пермяк пережил плен, штрафбат, расстрел, но все-таки дошел до Победы

3 марта, 20:03


Каждый день 9 Мая до самой своей смерти наш земляк, кавалер ордена Отечественной войны Владимир Дуняшев тихо поднимал чарочку в память о всех, кто погиб за Родину. Даже из его родных мало кто знал, что в его военной биографии были моменты, когда фронтовик искренне завидовал им – павшим…

Прогул из патриотизма

В первые минуты после исторической речи В. М. Молотова 22 июня 1941 года военкоматы одноименного города заполнились толпами мужчин призывного возраста, которые, не дожидаясь повесток, добровольно рвались бить фашистов. Рабочий железнодорожных мастерских Володя Дуняшев зря отстоял бесконечно длинную очередь. На фронт его не взяли: во-первых, на путейцев распространялась бронь, во-вторых, без очков Володя в прямом смысле не видел дальше собственного носа. Однако кантоваться в глубоком тылу физически крепкому (зрение не в счет) парню Дуняшев считал постыдным. Особенно после того, как начали приходить первые похоронки. Володя отдавал все силы работе, случалось – валился с ног от изнеможения, делился последним с семьями погибших на фронте, но все собственные лишения казались ему ничтожно малыми. Поэтому, чтобы добиться скорейшей отправки в действующую армию, Дуняшев пошел на крайность.

Теперь мы хорошо знаем суровые порядки военного лихолетья. Невыход на работу и даже опоздание на пять минут сурово карались. Прогульщику светила как минимум пятилетняя отсидка. Правда, одна альтернатива всё-таки была – фронт. А это как раз то, что нужно! Володя заперся в своей квартире, три дня не появлялся на работе и ждал, когда за ним придут…

– Больше всего боялся, что отправят не на запад, а на восток – на Колыму, - вспоминал Владимир Емельянович.

Дуняшеву «повезло»: тюремные нары и лесоповал ему заменили на возможность искупить свою вину кровью на передовой. В штрафной роте, где чаще искупали не кровью – смертью!

На фронт Владимир попал как раз перед началом событий на Курской дуге. Задача, поставленная перед ротой, была проста: провести разведку боем. Атаковать противника, чтобы он обнаружил и демаскировал свои огневые точки. Комроты честно предупредил, что из подобной разведки живыми вернутся не больше половины. По свистку штрафники вышли из окопов и в полный рост, шагом (бежать запрещалось!), по открытому полю двинулись навстречу смерти.

– Ровно как каппелевцы в кино про Чапаева, – говорил Владимир Емельянович. – Если ад существует, то, пожалуй, там он и был!

Командир был прав: на земле остались лежать около двухсот павших бойцов. В самом начале атаки осколками снаряда Дуняшева ранило в обе ноги и в грудь. Он сидел на земле и терпеливо ждал санитаров. Горлом шла кровь. Мимо понуро брели оставшиеся в живых, не задетые пулями штрафники и с нескрываемой завистью смотрели на захлебывающегося собственной кровью товарища. И их можно было понять – ведь шансов пережить вторую такую атаку у них почти не было…

Сквозь круги ада

После госпиталя Владимир снова оказался на фронте, но уже в обычной части. Воевал как все: служил автоматчиком, лежал за пулеметом, был еще дважды ранен и – награжден медалью. Правда, бдительные особисты держали его в поле зрения: всё-таки бывший штрафник, как бы чего не... И словно накаркали…

В одной из неудачных атак Дуняшева сильно контузило, и товарищи в горячке боя вынести его не успели. Зато успели немцы…

Сначала Дуняшев попал в так называемый сортировочный лагерь для военнопленных, что находился в прифронтовой полосе недалеко от польской границы. В голове постоянно крутилась только одна мысль – бежать!

Узники говорили, что из этого лагеря еще можно попытаться улизнуть, а вот если отправят в Германию – тогда всё, кирдык! А тут не столь уж натасканная охрана, «колючка» в один ряд, да и земля еще наша, советская. Едва оклемавшись от контузии, в одну из ночей Володя сделал подкоп и через него удрал. Один. Больше никто не рискнул.

До линии фронта он не дошел каких-то сорок верст. Перед последним рывком беглец остановился в глухой украинской деревушке. Временами Володя слышал орудийную канонаду и отчетливо видел всполохи взрывов на горизонте.

– Хозяин усадьбы, приютивший меня, заметно нервничал. Один его сын служил в Красной армии, а другой, Степан, примкнул к банде бандеровцев, – рассказывал Дуняшев. – Как к этому отнесутся ожидаемые вскоре освободители, что в конце концов перевесит, крестьянин не знал. А Степан, видя скорый поворот событий, беспробудно пил. В тот роковой день его, мертвецки пьяного, привезли на телеге трое здоровенных немцев в черной форме. Один из них пихнул Степана и спросил по-русски: «Где партизан?!» Бандеровец, не слезая с телеги, рукой указал на сарай, где я прятался.

Разъяренные эсэсовцы выволокли Володю, затравили овчарками и, избив до полусмерти, повезли обратно, на запад. Самое страшное еще только начиналось…

– Лучше бы они меня прямо там у сарая прикончили! – тягостные воспоминания до слез взволновали Владимира Емельяновича.

Нет смысла описывать снова картину тех издевательств, которым подвергался военнопленный в немецкой неволе. Ни на какое снисхождение лагерных садистов юноша с клеймом на робе «Склонный к побегу русский» рассчитывать не мог. Неминучей смерти Володя не стал дожидаться и снова бежал.

Расстрел в День Победы

Несколько дней Дуняшев прятался на чужой земле, пока его, обессилевшего от голода и лишений, не подобрало боевое охранение наступавшей Красной армии. В расположении наших войск накормили, оказали медпомощь и… посадили под арест. Его личностью заинтересовались смершевцы. От начала и до конца правдивый рассказ показался им фантастикой, пуще того – вражеской легендой. По глазам допрашивавшего его офицера Володя с ужасом понял: не верит! Это означало только одно – расстрел…

Больше недели он протомился в подвале вместе с другими приговоренными – предателями-власовцами, не питавшими на свой счет никаких иллюзий. Под вечер 9 мая 1945 года всех арестованных вывели из узилища и подвели к кирпичной стене. Напротив встал комендантский взвод с карабинами наизготовку, командир уже начал читать приговор. А там, за роковой стеной, трещали выстрелы салютов, взметались ввысь сигнальные ракеты, раздавались веселый смех и звон бокалов...

Вдруг из группы, которая стояла поодаль и с нескрываемым презрением смотрела на приговоренных, отделился пожилой майор с двумя рядами боевых орденов на груди. Он уверенно подошел к стоявшему крайним у стены Володе и, невзирая на протесты особистов, за рукав отвел его от остальных.

– Какой же это предатель? Это ж пацан совсем, в нем же едва 30 кило весу! Вали отсюда, парень. Кто ответит? Я отвечу – валите всё на меня как на мертвого! Мы победили или нет?! – заявил офицер, и никто не посмел его ослушаться.

Измученный скитаниями юноша прятаться не стал, а явился в особый отдел соседней части. Там разобрались, не могли не поверить 23-летнему парню, выглядевшему глубоким старцем.

После Победы Дуняшев еще два года служил в армии – гонялся по украинским лесам за теми же бандеровцами. Вернувшись домой, встретил свою любовь – скромную девушку Лизу из Очёра. Учился в Пермском музыкальном училище, потом до самой пенсии трудился музработником в школах и детсадах. Но после ужасов, выпавших на его долю, Владимир поначалу выглядел настолько страшным и изможденным, что дети с рёвом разбегались от него. Однако доброе сердце фронтовика и развеселый баян растапливали лед отчуждения, и дядя Володя стал любимцем детворы.

– Владимир Емельянович, давайте споем про День Победы! – часто наперебой просили детишки и не понимали, отчего он при этой просьбе плачет. Ведь им было невдомек, что этот день чудом не стал последним в его трудной жизни…


Максим Шардаков