Он начал читать книги с пяти лет, к девяти годам осилил «Семейную хронику» Аксакова (16+). Называл себя «книголюбом с малолетства» и остался страстным читателем на всю жизнь. В гимназии организовал кружок внеклассного чтения, так как был неудовлетворен программой по литературе.
Подростки читали Достоевского и Толстого, Шекспира и Анатоля Франса, Мопассана и Золя. Переехав в Москву, он продолжил путешествие по миру книг, став завсегдатаем букинистического магазина Шибанова.
«Живя же по соседству, заходил я в лавку каждый день, особенно когда знал про новые получки, – и тогда присутствовал при их разборке, очень наслаждаясь новостями. Хозяин со мной не стеснялся, отчасти сам с собой разговаривая, я же внимательно слушал. Иные книжки, если, например, очень изорваны или невысокой цены, а мне понравились, не раз мне дарил или продавал задешево».
Первым назвал Осоргина «книгоедом» именно известный московский библиофил Павел Шибанов. Это прозвище Михаил Андреевич сохранил и назвал свои зарисовки, выходившие с 1928 по 1934 годы в Париже, «Заметками старого книгоеда» (16+).
Осоргин продолжал собирать книги в первой эмиграции в Италии, вернувшись в Россию, открыл свою собственную «Книжную лавку писателей». Каких только книг не побывало у него в руках! «История блохи», «Описание курицы, имеющей в профиле фигуру человека». Изучал он поэму «Обед» Филимонова, изданную в 1832 году, разделенную на пять отделов под названиями: «История обеда», «Обед нашего века – злопамятство желудка», «Обеденный устав», «Обеденные воспоминания», «Обед семейный, «Большой обед или пир».
Была у него еще более старинная книга «Юности честное зерцало, или Показание к житейскому обхождению», напечатанная по указу самого Петра I в 1719 году, в которой рекомендовано «сидеть благочинно, не жрать, как свиния, и не дуть в ушное, чтоб везде брызгало». Он держал в руках и подробно описывал любопытные библиографические курьезы вроде книжки «Настоящий РЕВИЗОР, комедия в трех днях или действиях, служащая продолжением комедии «РЕВИЗОР», сочиненной г. ГОГОЛЕМ». Оказывались у него и книжки запрещенные – радищевское «Путешествие из Петербурга в Москву» (16+) или «Указ сената о волшебниках».
Осоргин ценил в книгах не только содержание, но и оформление. В своих «Записках старого книгоеда» он всегда упоминает формат издания, описывает шрифт, которым набрана книга, упоминает и публикует иллюстрации, приводит другие детали. Например, сообщает, что при книжке есть аспидный грифель на аспидном, в стороне находящемся пергаменте. Ставил в пример современникам непреложное в прошлые века обращение к читателям. «Нынешний сочинитель, даже и романов, не всегда представляется читателям в предисловии, как того требует вежливость; раньше же было это обязательным, и всякий старался сделать это с изящным поклоном и в отборнейших словах».
Осоргин с удовольствием делится с читателями своими открытиями. Например, приводит вычитанные из специальной книги несколько десятков «выпивательных» слов на любую букву российского алфавита. «Только на букву «д»: двинуть от всех скорбей, дербануть, дербалызнуть, дернуть, дерябнуть, долбануть и т.д.» Отсюда, из чтения удивительных старинных книг, возможно, и тот превосходный язык, которым изъяснялся писатель. И его потрясающий энциклопедизм.
Не без удовольствия он выискивал библиографические ошибки в знакомых всем книгах – упоминаемых, например, в произведениях Тургенева и Толстого. Впрочем, обоих он почитал за своих коллег – настоящих книголюбов. Непревзойденным любителем книг Осоргин называл Пушкина.
Еще он просил не путать книголюбов с собирателями марок и другими коллекционерами: «читаем от доски до доски, и старую печать нюхаем, и обложку гладим любовно, и если что написано прежним ее читателем на полях, и какой экслибрис, – все нам дорого и поистине умиляет. Иной раз даже осторожно вскроешь ножичком картон переплета, нет ли там чего, какой старой рукописи, пущенной на выделку корешка, и обязательно смотришь на свет водяные знаки».
Книги помогали ему делать выводы о социальной стороне литературного дела. В нерасторжимой цепочке писатель – издатель – критик – читатель «неприятности у авторов с критиками были всегда, и иной раз такая была ругань, что сейчас такую не везде даже печатают». Приводил примеры из финансовой подоплеки писательства, вспоминая, как Сумароков, поэт и издатель журнала «Трудолюбивая Пчела», поместил стихи, которые заканчивались строчкой «Я более писать не буду никогда!» На последней странице журнала был приложен неоплаченный им счет от типографии и приписочка: «Я отдаю сие на суд общества и на размышление моих сограждан, могут ли на таком основании быть у нас писатели?»
У Михаила Андреевича, где бы он ни жил, всегда была огромная библиотека. И это при том, что из первой эмиграции он вернулся в Россию налегке. В последнюю – из Советской России – уехал без единой книги – ему не разрешили. Но книги все равно копились.
Самым невозможным Осоргину казалось «исчезновение книги, замена ее иной человеческой выдумкой. Это, конечно, случится, – но к тому времени люди переродятся, и не будет больше ни любви, ни вымысла, ни наивной веры, украшающей нашу жизнь. С жалостью думается о таких людях будущего».
Отзывы читателей
«В осоргинских заметках много тонких умозаключений о психологии литературного творчества, о взаимоотношениях внутри привычного четырехугольника «писатель – издатель – критик – читатель». Автор отнюдь не стремился к оригинальничанию; глубокое владение обширным историко-литературным материалом и проницательный, не отягощенный стереотипами взгляд помогают ему сформулировать суждения свежие, не потерявшие актуальности до сей поры».
Олег Ласунский, литературовед,
популяризатор и первый издатель в России «Записок старого книгоеда»
Записки старого книгоеда (16+)
Я себе так представляю. Сидит этот кудрявый и необыкновенный человек, с лицом серьезным и ласковым, и любовно смотрит на полочки. Были у него полки длинные и покороче. (Однажды писал он жене: «Пришли мне, если можно, «Essays de M. Montaigne», 4 синих книги на длинных моих полках»). И стоят на этих полках рядком и вразбивку: Еней. Героическая Поема Публия Виргилия Марона. Переведена с латинского г-ном Петровым. Возил с собой и в ссылку, и в путешествия:
Люблю с моим Мароном
Под ясным небосклоном
Близ озера сидеть.
«Ложный Петр III, или Жизнь, характер и злодеяния бунтовщика Емельки Пугачева» – эта книжечка, запрещенная и редкая, была у Пушкина в двух экземплярах. Одним пользовался, на другой посматривал.
«Историа, в ней же пишет о разорении града Трои Фригийского Царства» – название длинное-предлинное, одно заглавие – целая повесть, а издана при Петре Великом, книжка весьма редкая!
И еще такие же, все кряду. А любимейшая из них подмигивает ему красным сафьяном и золотым обрезом: Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву». И вообще-то она редчайшая (была сожжена), а у Александра Сергеевича был экземпляр особый: добытый из Тайной канцелярии с отметками цензора. Так и написано рукой Пушкина: «Экземпляр, бывший в Тайной канцелярии. Заплачено двести рублей».
Больших денег не пожалел! Об этой книге он писал сам: «книга, некогда прошумевшая соблазном и навлекшая на сочинителя гнев Екатерины, смертный приговор и ссылку в Сибирь; ныне типографическая редкость, случайно встречаемая на пыльной полке библиомана или в мешке бродячего разносчика».
Запретные книги он называл «сочиненья, презревшие печать».
И вот еще из его заветных книжек: «Переписка моды, содержащая письма безруких Мод, размышления неодушевленных нарядов, бессловесных чепцов, чувствования мебелей, карет, записных книжек, пуговиц старозаветных манек, кунташей, шлафоров, телогрей и пр».
Об этой книжке мало кто знает. Автор (Н. И. Страхов) в ней пишет:
«С тех пор как правда, или по-ученому истина, сделалась для глаз неприятнее едкого дыма, то она должна, чтобы не быть узнанною, являться в свет не иначе как инкогнито или в платье навыворот».
И наворачивает разных рассуждений и разговоров! Идет переписка между «Модой», «Непостоянством», «Дурачеством», а то письма «от Бюро к Комоде» и «от Комоды к Бюро», и в них нарисованы «Молодой Вертопрах», «Бездарный Писец», «Прелестница», «Корыстолюбивый Судья». И еще письма в редакцию от Кокошника с перепелами, Собольей бархатной шапочки корабликом, Рогатой шапки, Чепца бармотика и других. Над такими старичками Мода посмеивается и отвечает им: «Ваша бономи и семплисите заставили меня так смеяться, что я едва от того не лопнула. Фуй, фуй! Как вы меня уморили! Сюр мон онер, вы, видно, презабавные твари! Ну! Совершенно интересуюсь вас видеть и узнать персонально!»
Книжечка интересная, и будь читатель на такие книжки полакомее – не преминул бы я многое из нее выписать. Да ведь где ж! Пушкин такими книжками интересовался, а ныне они в загоне. Нынче читателю подай «актуальное», да еще с перчиком, чтобы она его любила, а он ее – не поймешь, а у каждого еще есть на стороне, да все встретились и заново перетасовались, так что и не разберешь толком, где у кого голова, а где ноги... Такую книжку купил, разрезал, прочитал, отшвырнул – и нет ее. И хранить такую не к чему, и любоваться на нее не приходится.
Александра Сергеевича Пушкина мы, книголюбы, считаем как бы нашим святым и единомышленником, память его чтя с радостным душевным дрожанием. Среди великих он нам ближайший, страстью нашей горевший, чувств наших истолкователь, перстом божественным отмеченный книгоед. Мимо лотка не проходил, не порывшись, пыли не боялся, книжного червя не презирал, страницы листал с любовью, умел поторговаться, а купивши – писал на чистом листе покупки: «Куплено там-то и тогда-то».
Михаил Осоргин.
Фрагмент
Подписывайтесь на нас в Telegram и Max!
Автор: Варвара Кальпиди