Татьяна Бакунина стала последней любовью Михаила Осоргина

«Привлекательный блондин, стройный, изящный, жизнерадостный и остроумный, он любил посмеяться негорьким смехом – над другими и над собой. Он был душой общества, отличным товарищем, центром притяжения молодежи и женщин», – таким вспоминают соратники Михаила Осоргина.

Он всегда пользовался успехом у женщин, да и сам был влюбчив. Пережил множество увлечений, оставивших следы в его переписке. И три официальных брака, каждый из которых соответствовал разным периодам его жизни и творчества.

Первой женой Михаила Андреевича стала Екатерина Маликова, с которой он познакомился в Перми. Двадцатипятилетний адвокат увлекся политикой, примкнул к эсерам, а его избранница была не только дочерью известного народовольца, но и входила в боевое крыло социал-революционеров. Это усилило вовлеченность Осоргина в политический протест.

В тот период он излагает в своих статьях, рассказах и прокламациях теорию и практику левого движения. Но больше его привлекали не идеи, а люди из окружения его жены, он преклонялся перед их «светлейшей дерзостью», был уверен, что «многие из них сотканы из любви и нежности», высоко ценил бесстрашие своей супруги. Союз с Екатериной Александровной Ильиной (она взяла фамилию мужа) начал сыпаться в эмиграции в Италии, возможно, сказалось несостоявшееся самоубийство ее поклонника Константина Лигского. Михаил и Екатерина прожили вместе семь лет. Осоргин продолжал помогать бывшей жене материально, навещал ее в больнице, переписывался с ней вплоть до ее смерти в 1933 году.

Еще не оформив развод, Михаил Осоргин увлекся студенткой римского университета Рахиль Гинцберг, приехавшей из Одессы. Рери, как называл ее писатель, несмотря на то, что происходила из ортодоксальной еврейской семьи, старалась забыть, что по законам ее народа связь с гоем подвергается осуждению.

Она изучала русскую культуру, пела русские романсы. Но и страдала от своего незаконного положения, утаивала сожительство от отца, известного теоретика сионизма и талмудиста. Тогда, в надежде, что все изменится, Осоргин принял решение о гиюре, и был посвящен в иудаизм, после чего была сыграна свадьба. Этот брак длился с 1912 по 1926 год. И на него выпало немало испытаний, во время которых Рахиль была верной женой.

Переехав за мужем в Россию, она жила, как и остальные русские женщины того времени: ходила на рынок, меняла свои платья на мерзлую картошку, готовила еду на буржуйке, носила передачи мужу на Лубянку. Вряд ли ей, женщине с европейским образованием, знанием нескольких языков, высоким положением ее семьи, оставшейся за рубежом, была по нраву такая жизнь – принимать страдания от страны, которую она даже не считала своей. Однако она преданно сопровождала мужа во всех его странствиях, не раз выхаживала его во время болезней. Вместе с ним она покинула Россию. И здесь, в Париже, брак дал трещину.

Михаила Андреевича настигло новое чувство – точнее, сразу два. Он бесконечно переписывался с двумя молодыми женщинами: поэтессой Верой Клюевой, с которой познакомился в казанской ссылке, и Татьяной Бакуниной – родственницей своего друга, известного анархиста Михаила Бакунина. Встретились они в больнице ее отца, где Осоргин скрывался от чекистов. Выбор был сделан, когда в 1926 году Татьяне удалось вырваться из Советской России вместе со всей семьей. Бакуниным грозила расправа за то, что они отважились принять на лечение патриарха Тихона, которому отказывали остальные клиники.

Ни разу у Осоргина не было повода пожалеть о том, что 20 лет рядом с ним была прекрасная, умная, добрая женщина. Он был не просто счастлив, а счастлив, по его словам, «до сияния».

Татьяна Алексеевна была моложе мужа на 26 лет. При этом дважды женатый мужчина по своим привычкам оказался законченным холостяком. Супруга сумела создать ему тот быт и те возможности, которые позволили Михаилу Андреевичу раскрыться как писателю. Именно на этот третий брак выпала самая продуктивная часть его жизни.

Но и Татьяна Алексеевна не сидела без дела, в 1929 году она получила степень доктора в Сорбонне, долгие годы преподавала там историю. Также Бакунина-Осоргина работала в архивах Тургеневской библиотеки, хранившей огромный массив документов русских писателей и ученых. Библиотека тогда стала одним из главных центров культурной жизни русской эмиграции. Здесь при ее участии проводились литературные и музыкальные вечера, концерты и детские утренники. Во время фашистской оккупации библиотека была разграблена, и Татьяна Алексеевна взялась за ее восстановление, а с момента возобновления работы библиотеки в 1959 году фактически управляла ей. Она также стала кавалером французского ордена Академических пальм, который вручается ученым и работникам образования. Бакунина-Осоргина является автором нескольких книг о русских масонах, библиографических словарей, составителем биографий русских писателей, живших во Франции.

Теплейшие чувства двух любящих людей сохранили их письма. Однако Татьяна Алексеевна запретила публикацию переписки, поэтому об их отношениях можно узнать из писем Осоргина к другим людям: «Спасаемся от жизни друг – около дружки. Крепко держимся», «Не будь Тани – не было бы и меня. А вместе – живем!», – признавался Осоргин друзьям. Татьяна тоже откровенничает в одном из писем к подруге: «Я люблю каждый его кусочек».

Когда у Осоргиных появился собственный дом, оба с рвением кинулись возделывать сад: посадили малину, смородину, крыжовник, клубнику, устроили огород. Михаил Андреевич умело сколотил скамейки, беседку, навес, Татьяна занималась хозяйством...

После смерти мужа в 1942 году ей пришлось пересечь зону оккупации в багажнике авто знакомого француза, чтобы воссоединиться с родителями в Париже.

Татьяна Алексеевна Бакунина-Осоргина пережила мужа на 53 года, она скончалась в 1995 году, оставаясь преданной хранительницей его памяти и его архива. Именно она приложила немало усилий для издания произведений Осоргина как за границей, так и в России. Она же через своего дальнего родственника передала в Пермский краеведческий музей вещи Осоргина: пишущую машинку, пенсне, трубку, фотоаппарат. Именно она составила полную библиографию Осоргина. Татьяна Алексеевна скончалась в возрасте 101 года. И в день ее похорон в Сент-Женевьев де Буа над ее могилой звучали тексты ее мужа Михаила Осоргина.

«Это была последняя и самая яркая любовь писателя. Она согревала его последние годы жизни. О своей Тане он сказал много хороших слов, главной героине своего самого известного романа «Сивцев Вражек» (16+) он дал имя своей жены».

Что такое любовь? Любовь – это когда любимый чихает в соседней комнате, и вся квартира, весь дом, вся страна и весь мир наполняются музыкой, из-за облаков выходит солнце, птицы голосят неугомонно, журчат ручейки, все кругом заляпано необыкновенными цветами, рот от улыбки растягивается до висков и хочется повизгивать от накатившего волною счастья. Любовь – это шутливо прокатившийся мимо блестящий шарик, за которым нужно гнаться, забыв и о возрасте, и о солидности, и о брюшке, и о мозоли, детски хихикая, спотыкаясь, прыгая через клумбу, через куст, через речку и Эйфелеву башню, умоляя шарик немножко обождать, чтобы наконец, догнав его, броситься на него всем телом, а он выскользнул, щелкнул по носу и уже катится дальше, вертясь и сверкая, дразня и заманивая к черту на кулички, в страну неугасимых желаний.

Любовь – это свежеоструганная палочка, стопа чистой бумаги, свистулька из вишневой ветки, сотовый мед, венецианская стекляшка, выдутая на острове Бурано, свет через прорезанное в ставне сердечко, вскрывшийся в апреле лед на рыбной реке, корректура первой книги, шкурка черно-бурой лисицы, отчаянный «морской житель» на былом московском вербном рынке, в потолок хлопнувшая пробка, звон бубенчика или детский барабан. И еще любовь – это волны дыхания, сжатые плечи, мурашки по коже, прилив-отлив, низким облаком отраженный колокольный звон. И наконец любовь –это ты и я или даже только ты, всех прочих – долой, – и опускается железный занавес шелковым покровом.

Именно так он и полюбил, с головы до ног омытый, выскобленный, обновленный мочалкой влюбленности, скребком любви, зубилом и напильником необычайных открытий. Мир, в котором раньше было только несколько знакомых улочек с рестораном, мясной, зеленой лавочкой, со службой, театром и газетным киоском, а люди ходили надоело знакомые, достоинством на три с плюсом, – вдруг этот мир осветился и наполнился висячими садами и приветливыми рожами, поющими осанну той, которая в центре и от которой многоцветным бисером во все стороны идет неистовое сияние. Она идет, покачиваясь, с венчиком на голове, – и ряды старых и новых домов расступаются, почтительно склоняя крыши и давая ей широкую дорогу.

Она взглянула – и тучи светлых елочных ангелочков облепляют глаза, шеберстят в волосах крылышками, шабаршат в карманах, как заобойные тараканы, шебалшат в уши свои разные ангельские благоглупости, розовыми культяпками хлюпают по губам, весело тюрюкая и тюлюлюкая певучие радости. Она заговорила – и сто пчел в куполе цветущей липы перекликаются с арфой, по струнам которой скачут кузнечики, кобылки, коньки и прузики, пел бы и соловей, да он днем молчит. Может быть, и нет в ее словах никакого такого и этакого смысла, ни Сократа, ни Платона, ни даже Владимира Соловьева, а просто о том, куда мы пойдем в воскресенье, и еще что-нибудь съестное, но звук милый из милых губ со знакомыми уголками, вместе грешили и не каемся, и уж ты говори не говори, дело не в том, и не это самое главное, под бровями глаза, в глазах дневная заслоночка, а что за ней, то никого не касается, а слова только для обычая, как для обычая застегивается ненужная пуговка и ходим мы на задних ногах. Кто понимает – его счастье, а беспонятному этого, конечно, не втолкуешь.

И даже если он ошибался, – такую ошибку можно любому пожелать. Я забыл прибавить, что любовь – это когда человек рисует с натуры, и рисует он телеграфный столб, на столбе галка, а на бумаге райская птица в Семирамидином саду кушает миндаль. И надоел райской птице художник даже до чрезвычайности, и миндалем она объелась, и хочется ей чего-нибудь менее торжественного и поновее, и ищет ее куриный мозг положительных знаний. Ему же, пишущему всякое слово с прописной буквы, даже эти ее коварные поиски кажутся откровением и сладкой пастилой: будь счастлив твой каждый шаг, и каждая твоя улыбка, даже в сторону, будь благословенна! Потому что любовь – это крепкая вера, священное писание, незыблемый и нетленный гранит, уровень и отвес, в гимназические годы осиянно воспринятая тригонометрия, в которой ошибки не бывает.

И так человек из серенькой нашей жизни выгадал и выкроил два ярких и полновесных года, в каждом году сто лет. Большим шестигранным карандашом зачеркнул в бухгалтерии своей молодости скучные цифришки случайных и банальных увлечений, попытки карабканья на скользкий столб с призовым подарком наверху, и проигрышные дни забот о житейском благополучии, и кожаное кресло солидного одиночества, и вообще все, что предшествовало его неожиданному последнему шагу, сдаче в сладкий плен удвоенного бытия. И, нужно сказать, он действительно выиграл, и не на мелок, а в звонкой монете, которую не копил, а тратил щедрой и счастливой рукой. Будь благословенна доверчивая любовь, солнцем опаляющая зренье, тканой парчой закрывающая нищенские лохмотья, утюгом разглаживающая морщины, в говор струн превращающая шипенье змеи!

Когда же он узнал, – горе тебе, усмешка друзей и проклятый теткин язык! – почему и куда, озабоченно захватив сумочку и меж двух бровей, бровей столь любимых, пристроив складочку хлопотливого неудовольствия, уходит дважды в неделю в половине пятого, – когда он узнал это внезапно, решительно и точно, – ухнуло дальнобойное орудие, с горы скатился обломок скалы, лопнула оболочка распухшего, от любви глянцевитого сердца, и он умер, не успев сложить руки крестиком и пристроить на лбу обычаем установленный венчик. И он лежал, крестом прилипнув к земле, пока прилетевший из неподалеку ангел, пощупав пульс, не записал его номерок, прибавив на полях расчетной книжки: