Работа корреспондента на театре военных действий привела пермяка Михаила Осоргина в стан пацифистов

В 1911 году Италия, ставшая родной Осоргину, объявила войну Турции, причем по экономическим причинам: чтобы создать приближенную к метрополии колонию для своего, как они считали, «избыточного населения». Михаила Андреевича как штатного корреспондента «Русских ведомостей» командировали наблюдать за событиями этой Триполитанской войны. Он сразу определил колониальную сущность конфликта: «Этот призрак колониальной аферы – самое большое из несчастий, могущих постигнуть Италию… Миллионы пальм не стоят одной капли солдата, не знающего, за что он пал, кому понадобилась его жизнь».

Однако Осоргин был рад командировке на Балканы. Почему? Ответ в его воспоминаниях:

«… впервые за 5 лет я увидел хвойный лес, еловый лес… с зелеными полянками, где растут стройные белые ароматические фиалки (на Урале их зовут «римские свечи»). И там же я увидел деревянные крестьянские избы, огороды с деревянными заборами, всю эту красоту, какой не замечал в России. Но и это не все; не кончилось даже папоротником и поленницами дров. Чувствовал я, что придет последнее, что доконает мой космополитизм. Рябину увидел, – и это было предпоследней каплей в чаше моего восхищения. Когда увидел ствол белой березы…кудрявой березки… Надо долго прожить среди олив, фиг, лимонов, роз и пальм, чтобы понять, что такое береза. Не знаю, как для вас, но для меня она – символ чистоты, завет юности. …Смейся, кто хочет, но нет дерева лучше березы, молодой зеленой, кудрявой, сверкающей на солнце белым стволом. Я каждому стволу улыбался из вагона – верный себе пишу лишь о том, что меня более всего поразило».

По итогам войны, за которой наблюдал писатель, Италия получила контроль над Триполитанией и Киренаикой (территорией современной Ливии), а также над островом Родос.

Через год, осенью 1912 года, страны Балканского Союза – Болгария, Сербия, Греция и Черногория – объявили войну Османской империи. В России это вызвало большое воодушевление. Традиционно русские были на стороне славян и против Турции, немаловажен был и мотив борьбы христианства с исламом. В России симпатизировали жителям полуострова в их борьбе против турецкого рабства: объявлялись гуманитарные сборы, поехали добровольцы и отряды Красного Креста. В этом сыграли свою роль и статьи журналистов, которые были отправлены на Балканы еще до объявления войны.

Михаил Осоргин был среди них. В сентябре 1912 года он прибыл в Болгарию, где намеревался освещать исторические события мирового масштаба. Он провидчески писал: «Балканские события могут начать собой эру величайших европейских событий, которыми определится вся история нашего века».

В Софии Осоргин увидел все признаки воистину народной войны, готовность к общей мобилизации и очень доброжелательное отношение к русским. Вместе с другими корреспондентами он подписал воззвание к соотечественникам с просьбой о гуманитарной помощи, а в статье «К русским врачам» рассказал о критической нехватке медиков в Болгарии. На время командировки к нему был приставлен ординарец Григорка, наполовину русский, наполовину болгарин. Выданную ему лошадь Михаил Андреевич назвал в честь своего издания – «Русвед».

Но штаб не особо поощрял присутствие журналистов на полях сражений, корреспонденты сокрушались о беспрецедентном вмешательстве военной цензуры. Осоргин был отозван редакцией через два месяца. В своих публикациях он успел рассказать в том числе о встреченных им русских гимназистах, сбежавших из дому, чтобы сражаться в болгарской армии, об открытых в Софии госпиталях Российского Красного Креста. Указывал военкор также на опасность для славянства европейского вмешательства в события на полуострове. Подметил близость России и Болгарии, размышлял о романтическом характере сербов и более практическом – болгар.

Были у военкоров балканской войны из разных стран недолгие часы общения. Однажды Михаил Осоргин сыграл в шахматы с корреспондентом либеральной газеты «Киевская мысль» Антидом Ото. Этим псевдонимом подписывал свои корреспонденции Лев Троцкий. Неизвестно, кто выиграл в той партии, но в следующем поединке безусловно победил последний. Через десять лет именно Лев Троцкий, который на тот момент занимал пост председателя Реввоенсовета и был наркомом по военным делам, настоял на высылке Михаила Ильина-Осоргина из СССР.

Поездка Осоргина на Балканы отражена в его статьях и телеграммах, опубликованных в «Русских ведомостях» в 1912 году. Тогда мало кто понимал, что маленькая война (так назвал ее писатель позднее, когда уже и Великая война канула в вечность) это преддверие большой. В результате подписанного мирного договора Османская империя лишилась почти всех своих европейских владений, а на карте появилась новая страна – независимая Албания.

Вслед за Первой балканской войной началась вторая – уже за передел завоеванного. Эти войны резко обострили международные противоречия в Европе. Распад Балканского союза и усиление противоречий между балканскими государствами с одной стороны и великими державами с другой стали одним из факторов, приблизившим начало Первой мировой войны.

Осоргин в событиях Второй Балканской войны участия уже не принимал. Он не считал себя хорошим военкором, рассматривая свою работу лишь как часть журналистского долга, всегда подчеркивая, что он глубоко штатский человек. Будучи итальянским корреспондентом русской газеты, Осоргин тем не менее не стеснялся отметить жестокость и кровожадность обеих воюющих сторон. Обращал внимание на то, что война по определению побуждает самые низменные чувства.

«Случай Осоргина является уникальным – это единственный корреспондент, оставивший не только статьи в газетах, поздние воспоминания, но и личный дневник. Благодаря этому, мы можем лучше понять, в каких условиях создавался информационный фон, готовивший русское общество к вступлению в Первую мировую войну».

Н. С. Гусев, сотрудник Института славяноведения Российской академии наук

…Это было тогда, когда аэропланы были только игрушками и не обслуживали войны. Это было за два года до Великой Бойни.

Вагон первого класса набит не хуже скотского: почтенные болгарские чины, дипломаты и корреспонденты; много дам. Но по тем временам русский на Балканах был персоной – и место немедленно нашлось. А главное – у спутников оказались съестные припасы, о которых я не успел подумать; на станциях не оказалось ничего, а ехать пришлось двое суток, пропуская вперед военные поезда.

В Нише на станции всякие строгости. Вместо буфета – склад хлебных ковриг, охраняемых часовым. Подбегает какой-то офицер и спрашивает: «Это вы – русский?» – «Я». «Поезд простоит три часа, пойдемте ко мне, я комендант». Я подчиняюсь, и он приводит меня к себе домой, где за большим столом обедает семья. «Будьте гостем!» Не спрашиваю объяснений, беру ложку супа и подношу ко рту. Небо в молниях, и рот полон расплавленного металла; глаза вышли из орбит, в тумане плавают люди, спокойно хлебающие чорбу: я забыл про силу болгарского перца! Но я голоден и справляюсь с трудной задачей. Возвращаюсь сытый и по дороге спрашиваю любезного хозяина: «Почему вы меня позвали?» – «Но ведь вы русский, я сразу узнал! Я учился в России. От какой газеты?» – «От «Русских ведомостей». Он трясет мне руку, умиленный: «Боже мой, Боже мой, я всегда читал ее студентом!»

В Софии много ласки, почтительности – и никакого движения. Уже началась война, уже считают убитых, а мы, военные корреспонденты и военные атташе, сиднем сидим в болгарской столице. Американцам не терпится: ухитряются купить частный автомобиль и летят на фронт; через день оказывается, что они сидят где-то на пути под арестом, а машина отобрана. Но Василий Иванович уже впереди, уже на фронте, и только он; это, конечно, Немирович-Данченко, болгарский любимец и участник освободительной войны; с ним конкурировать невозможно.

За мной прислал председник – старозагорский губернатор: – «Садитесь! Мальчик – кафу!» – К нему вереницей входят с бумагами, докладами, нет времени сказать двух слов: «Уж простите, подождите! Мальчик –кафу!» На пятой чашке турецкого кофе начинает биться сердце. За окном лошадиный топот: «Ну вот, теперь пойдем!» – Десятка два коней, плохих, крестьянских. Каждого проводят перед нами. – «Выбирайте!» Приглядевшись, выбираю коня повыше и побойчее. Председник одобряет выбор: «Лучший конь! Вот и позвольте его вам преподнести». – «Да почему же?» – «А вы как, на палочке поедете? Купить негде, все реквизированы». – «А как другие?» – «Нам не до других, а вы – русский».

Нанимаю денщиком старого болгарина; ему тот же председник дает вторую лошадь поменьше и посмирнее. И, конечно, два седла – где их достанешь? Я любитель казацкого – в нем усидчивее и чувствуешь себя джигитом в длинных брюках, крахмаленном воротничке и пенснэ. Никогда не видал всадников смешнее военных корреспондентов! Пожалуй, лучше других был итальянский футурист Маринетти, ныне – фашист и сенатор, а в те времена – просто болтун и неплохой парень. А как описывал бои под Адрианополем! Гром и молния! Короткими строчками, кряком, звоном и тарабумом! А главное –ни разу боя не видавши, потому что, кроме русских и одного англичанина, никого на позиции не пустили, даже военных атташе. Но у Маринетти безмерно развита сила воображения.

Наконец, едем в Мустафа-Паша, взятую в первые дни войны турецкую деревушку. Кормежку присылают из штаба, куда ходит мой опытный денщик. Потом встречаю штабного интенданта: улыбается:

– Пошлю вам хоть сардинок, а то чем закусываете рюмочку?

– А для кого же ваш денщик каждый день берет бутылку водки?

Осрамил меня, разбойник, а еще старик. Заявил: «Русский без этого не может! Ему и бутылки на день мало!» – Ну, русскому нельзя не отпустить.

…Пулям я не кланялся – потому что не подозревал, что стою под пулями. Когда, на пути к батарее, до которой так и не дозвонились, мы попали под обстрел шрапнелью, я был совершенным героем, не погонял коня и не прерывал разговора. По сторонам, в кустах, вырывались какие-то белые клубы и с неба что-то сыпалось, а грохот не давал разговаривать – но этот грохот я приписывал соседству нашей батареи, а остального просто не понимал. В общем, это было ново и забавно, но я не знал, что такая забава опасна и не разделял нервности полковника, который подстегивал коня. Позже он одобрительно говорил:

– Сразу видно русского! Смелый народ! Но, конечно, – это не первое ваше сражение?

Что ж его разочаровывать! Я выпятил губу и сказал: «Д-да, бывало!»

Решил быть героем до конца. Переночевал где-то в полевом штабе, на утро выехал один на позиции. Другому нельзя – русскому все можно: скажешь «братушка» – и пропускают куда угодно. После ночного боя было тихо. Спешился и добрался до траншеи. Война была маленькая и простенькая: в тылу формальности, на позициях милый быт.

Офицеры рады видеть приезжего русского интеллигентного человека. Полежали на травке за леском, закусили, покурили.

– Хотите пройти в секрет? Оттуда турок видно.

Шли, потом ползли. На пути неубранный труп турка: смотрит в небо, блестит белыми зубами. И в головах у него качается красный полевой мак. Все театрально и совсем не страшно, ни на смерть, ни на подлинную жизнь не похоже. Однако до секрета не доползли – засвистели пули. «Вашей жизнью рисковать не можем!» Я думал, что они шутят, но нужно было слушаться. Турок после все-таки показали: с наблюдательного пункта в полевой бинокль.

Так, глубоко штатский, я «смотрел войну», – по-нынешнему маленькую и смешную, почти «безопасную», хотя и положившую начало мировым событиям.