Пермяк Михаил Осоргин в годы первой русской революции считал себя «незначащей пешкой»

Накануне первой русской революции в приемной молодого адвоката стали появляться «подозрительные люди», бежавшие с политической каторги, а из-под каретки его пишущей машинки вылетали тексты «пылких и буйных» революционных прокламаций. Квартира Осоргина превратилась в явку: здесь революционеры устраивали свои сборища, зачастую без ведома хозяина.

Позже он узнал, что там однажды побывал даже Владимир Ульянов. Целых полгода у молодого законника жил Петр Куликовский (партийная кличка Николай Иванович) – видный эсер и террорист, один из организаторов покушения на жизнь московского генерал-губернатора, великого князя Сергея Александровича, сына убитого террористами Александра II.

При новом губернаторе Москва преобразилась: была проведена реконструкция городского водоснабжения, запущена центральная электростанция. Сергей Александрович возглавлял основанное им Императорское Православное Палестинское общество, способствовал созданию Музея изящных искусств (ГМИИ им. А. С. Пушкина). Его супругой была Елизавета Федоровна, старшая сестра императрицы Александры Федоровны.

Но великий князь был человеком противоречивым, многие считали его виновным в Ходынской трагедии, которую он как московский генерал-губернатор не смог ни предусмотреть, ни предотвратить. На него было совершено семь покушений, последнее – 4 февраля 1905 года, когда в результате взрыва бомбы, брошенной эсером Каляевым ему под ноги, тело жертвы было разорвано на части.

Спустя час после взрыва Куликовский как ни в чем не бывало сидел у Осоргина в столовой и пил чай, и ни один мускул не дрогнул на лице гостя, когда пришло сообщение об убийстве. Писатель рисует своего постояльца как человека «исключительной силы духа», удивительной душевной чистоты и редчайшей выдержки, остроумного и милого человека. Впоследствии в «Книге о концах» (16+) он словами своего персонажа отца Якова скажет: «Бог должен обязательно Николая Ивановича простить и помиловать за великую его муку и за жажду человеческого счастья – не себе, а всем людям».

В революционной ситуации Михаилу Андреевичу пришлось определяться со стороной. Из двух самых популярных партий, объединявших мятежников, Михаил Осоргин выбрал эсеров, т. е. социал-революционеров. В отличие от социал-демократов, идеология которых основывалась на марксизме, а целевой аудиторией и движущейся силой они считали пролетариат, партия социал-революционеров была крестьянской, неонароднической. Она насчитывала 15 тысяч членов, одним из которых и стал Осоргин. В революционной борьбе писатель отметился двумя публикациями. В 1905 году он стал автором единственного в своей жизни стихотворения, весьма язвительной «Молитвы социал-демократа» (16+). Текст быстро распространялся и стал весьма популярным.

Также им опубликована, правда, без подписи, статья «За что?». Она вышла в эсеровском печатном органе «Революционная Россия» и содержала оправдание убийства московского градоначальника графа Павла Шувалова, который «гасил мысль, убивал честь и совесть граждан», «карал за мирные стачки, подавлял малейшие попытки рабочих улучшить свое положение». В тот момент Михаилу Андреевичу уже было известно, кто был идеологом и исполнителем убийства Шувалова – тот самый любимый постоялец Петр Куликовский. Так получилось, что главари эсеров входили в самый близкий круг будущего писателя. И он был на их стороне. И прежде всего потому, о чем повторял позже во многих своих произведениях: они все были хорошими людьми, максималистами и идеалистами.

Конечно, свою роль сыграл тот факт, что Михаил был женат на Екатерине Маликовой, которая не только была эсеркой, но даже входила в боевое крыло социал-революционеров. В этом браке свою роль сыграла Пермь. Жена Михаила была дочерью Александра Капитоновича Маликова, человека интересной судьбы и взглядов. Сначала революционер, потом анархист, а позже – идеолог новой религии, смысл которой был в том, что в каждом человеке есть Божественное начало.

В своем кружке в городе Орле он объединил тех, кто хотел вместе с ним заниматься «переделкой человечества через пропаганду социальной справедливости». Сектанты искренне считали, что «Бог все устроит в душах людей, и все станут справедливыми и добрыми». Кружок был разгромлен, и Маликов уехал в Америку, чтобы там построить новое общество. Но созданная им Канзасская коммуна просуществовала только два года.

Александр Капитонович приехал в Пермь, где устроился на железную дорогу и, не оставляя своих идей, начал трудиться на своем хуторе, окружая себя бродячей интеллигенцией и поднадзорными. Все они не только рассуждали на философские темы, но и трудились вместе. К этим работам он привлекал и всех своих девятерых детей. Приезжали и присоединялись к общению и гости.

Среди них оказался и Михаил Андреевич. Здесь он познакомился с дочерью Маликова Екатериной. Она, как и остальные дети харизматичного богоискателя, не разделяла идей отца и была убежденной эсеркой. Екатерина стала женой будущего писателя в 1903 году. Брак усилил политические взгляды Осоргина, и в 1904 году он вступил в партию социалистов-революционеров. Правда, называл себя «малой спицей в колеснице» и отчасти завидовал «светлейшей дерзости» своих коллег по партии.

На протяжении всех своих лет писатель продолжал симпатизировать эсерству и эсерам и ненавидеть социал-демократов. Образы и тех, и других всплывают в его рассказах, всегда с плюсом для эсеров и с минусом для эсдеков. Брак с Екатериной Александровной продолжался всего около семи лет, но дружеские чувства оба сохранили до конца жизни.

«Он пытался разобраться в том, «как геройствовали и как трусили, как умирали и как мальчишествовали, как были правы и как ошибались». Позже он не отрекся от своих молодых увлечений, но с удивлением писал об опрометчивой легкости, с которой он сам и его соратники судили тогда о благе народа».

Лето девятьсот пятого года Наташа, как всегда, проводила в деревне. За прошлую осень и зиму она прослушала в Москве столько лекций, докладов и споров, что кружилась голова и не было возможности разобраться. Теперь, в деревенской тиши, отдыхала, взрослела и рассеивала туман. Героическое ее влекло, но в ее душе оно никак не укладывалось в программу и книжные истины. Те, кого называли вождями, меньше всего были похожи на былинных богатырей, – были они худосочны, вихрасты, говорливы и лишены мускулов. Очень красиво и громко звучало слово «народ»; но почему его, этого нового бога, нужно жалеть, как слабого и голодного ребенка, – этого Наташа никак понять не могла. В деревне Федоровке крестьяне жили хорошо, избы были крыты тесом, а не соломой, ничьи животы не пухли, коровы были у всех, а ранней весной и поздней осенью приречные мужики подрабатывали рыбачеством. Слушая московских ораторов, развивавших аграрную программу, Наташа видела перед собой золотые ржаные поля и заливные луга, – и уж тогда не могла следить за вязью пышных и напрасных слов. Однажды, слушая эсеровскую звезду, чернокудрого и черноглазого Непобедимого, невольно подумала: «Отличит ли он рожь от овса и овес от гречихи? Или ему знакомы только книжные поля?» Но когда говорили о революционных подвигах, о вооруженной борьбе с властью, – это понимала и принимала как красоту борьбы неравной. На курсах она больше всего увлекалась философией, напрягая мысль и путаясь в терминах. Но ее головке, отягченной толстыми косами, нужны были не стройность и логичность философских систем, а простые ответы на простые вопросы: о жизни и смерти, о разуме и вере, о загадке мироздания, о временном и вечном; прочтя две страницы ученическими глазами, на третьей она задумывалась о своем. Бога отвергла без особого труда, но поспешила сделать богом «белокурого зверя». И, раз его найдя, уже не расставалась с Заратустрой. Ее, как и всю тогдашнюю молодежь, увлекала, конечно, не столько сила мысли модного немецкого философа*, сколько поэзия его высокого озорства.

* имеется в виду Фридрих Ницше и герой его произведения «Так говорил Заратустра» (18+)