Осоргин, несмотря на свое несогласие с новой властью, никогда не стремился покинуть Родину

И даже тогда, когда здоровье Осоргина стало вызывать опасение у его жены и друзей, и они уговаривали его подать прошение о выезде на лечение за границу, Михаил Андреевич не согласился.

Однако в Москве начались аресты писателей и профессоров, арестовали и друга Осоргина Николая Бердяева. Казалось бы, особого повода для преследования ни Бердяев, ни Осоргин не давали. Но маховик борьбы с несогласными начал раскручиваться. В мае 1922 года В. И. Ленин обратился к Ф. Э. Дзержинскому с пожеланием, «чтобы этих «военных шпионов», «растлителей учащейся молодежи» «изловить и излавливать постоянно и систематически высылать за границу».

Политбюро утвердило списки «антисоветской интеллигенции». Как бывший кадет (ошибка в документах – он был эсером) редактор газеты «Помгол», писатель, чьи книги издаются за рубежом, Осоргин был приговорен. Масла в огонь добавило августовское письмо-обращение английского Комитета помощи русской интеллигенции, который «хотел было обслуживать самые различные круги русской интеллигенции – не только квалифицированной (профессора, ученые, писатели), но и главным образом рядовой, выносящей на своих плечах всю тяжесть ежедневной культурной работы (учителя, врачи, инженеры, агрономы, статистики, артисты, художники, музыканты, литераторы)».

К письму был приложен список лиц, которым оно было параллельно направлено – Нейгаузу, Станиславскому, Гнесиной. Был среди адресатов и Осоргин. Естественно, Москва не собиралась позволить иностранной организации подкармливать интеллигенцию. В московском доме Осоргина, который жил в то время на даче в Барвихе по соседству с семьями Троцкого, Дзержинского и Каменева, прошел обыск.

В тюрьму не хотелось. В столице тогда ходил анекдот про анкету, в которой будто бы был такой пункт: «Были ли вы арестованы, и если нет, то почему?» И Михаил Андреевич сам решил пойти на Лубянку. Арест 22 августа 1922 года длился один день, во время которого он подписывал протоколы допросов, отвечал на вопросы анкет, писал заявление о «добровольной высылке» – эти подробности он позже приведет в своем очерке, посвященном десятилетию своего выдворения.

«Для многих отъезд был настоящей трагедией, – пишет Михаил Осоргин. – Никакая Европа их манить к себе не могла; вся их жизнь и работа были связаны с Россией связью единственной и нерушимой отдельно от цели существования».

Кстати, среди его коллег по несчастью были те, кто упорно добивался отмены приказа. Некоторым в этом «повезло», в частности, писателям Евгению Замятину (он покинул Россию в 1931 году) и Борису Пильняку (расстрелян в 1938 году).

…Подготовка к отъезду продолжалась больше месяца: властям удалось договориться с Германией о приеме вынужденных эмигрантов, но она тянула с визами. Приговоренным меняли в банке рубли на иностранную валюту, заготовляли красные паспорта с надписью на трех языках «высылается за пределы РСФСР». Осоргину назвали срок ссылки в три года – но намекнули, что это неточно. Также взяли подписку: «В случае бегства с пути или возвращения подлежу высшей мере наказания».

Было немало ограничений в количестве вещей: «Высылаемым разрешалось взять одно зимнее и одно летнее пальто, один костюм, по две штуки всякого белья, две дневные рубашки, две ночные, две пары кальсон, две пары чулок. Золотые вещи, драгоценные камни, за исключением венчальных колец, были к вывозу запрещены, даже нательные кресты надо было снимать с шеи», – вспоминает один из пассажиров.

Пароход, на котором отправилась первая партия невольных эмигрантов, вышел из Петрограда 29 сентября 1922 года и направился в германский город Штеттин (ныне Щецин). Позже, уже в 1990-е годы, в России появился термин «философский пароход», которым обозначили беспрецедентную высылку за пределы страны лучших представителей науки и культуры.

Среди них были философ Иван Ильин, князь Сергей Трубецкой, богослов Сергей Булгаков, культуролог и социолог Питирим Сорокин, академик и первый директор Пушкинского Дома Нестор Котляревский, представители естественных и технических наук. Проезд оплатило советское правительство. Это был не единственный рейс: из Петрограда, Одессы и Севастополя и поездами из Москвы за границу был отправлен 81 человек, вместе с членами семей общее число высланных из страны составляло 272.

На борту немецкого парохода Михаил Осоргин не стеснялся слез, он плакал «обо всем, что в этой стране – неимущей, хмельной, просящей и удивительной – просто, не пышно, но акварельно, и мягко, и славно». Думал о своем чувстве: «Словно бы, когда она тут, на глазах, – не так страшно за нее, а отпустишь ее мыкаться по свету – все может случиться, не углядишь. А я ей не няня, как и она мне не очень любящая мать. Очень грустно в эту минуту». Но уже к обеду Михаил Андреевич взял себя в руки и, оставшись верным себе, поднял тост «За счастье России, которая нас вышвырнула!»

Для большинства из пассажиров причина их высылки была непонятна. На этот вопрос дал ответ Лев Троцкий в интервью иностранному корреспонденту: «Мы этих людей выслали, потому что расстрелять их не было повода, а терпеть было невозможно». Для мировой общественности он объяснился более пространно: «Те элементы, которые мы высылаем или будем высылать, сами по себе политически ничтожны, но они потенциальное орудие в руках наших возможных врагов. В случае новых военных осложнений все эти наши непримиримые и неисправимые элементы окажутся военно-политической агентурой врага, и мы вынуждены будем расстрелять их по законам войны. Вот почему мы предпочитаем сейчас, в спокойный период, выслать их заблаговременно. Я выражаю надежду, что вы не откажетесь признать нашу предусмотрительную гуманность».

Михаил Осоргин был реабилитирован 26 марта 1993 года на основании ст. 3 Закона РСФСР «О реабилитации жертв политических репрессий» от 18 октября 1991 года.

«В России пореволюционной ему не ужиться бы было: слишком он был вольнолюбив, кланяться и приспособляться не умел, а то, что ему нравилось, не пришлось бы по вкусу там. Думаю, его быстро скрутили бы, отправился бы он вновь – только не в Казань на вольное все же житие, а в какую-нибудь Воркуту или Соловецкий лагерь, откуда не очень-то виден путь назад».

Из Москвы сообщили, что некоторые из арестованных уже выпущены, и всех высылают за границу. Высылка применялась впервые, – все же это лучше тюрьмы. За что берут и высылают самых мирных людей – неизвестно.

Коротко говоря – отправился и я на Москву, конечно – не домой, а в дружеский дом, в частную лечебницу, где меня записали больным. Делами арестованных и высылаемых ведал следователь ГПУ товарищ Решетов (тогда неизменно прибавляли к фамилиям слово «товарищ»). Рискнул ему телефонировать:

– Такой-то. Правда ли, что вы меня разыскиваете?

– А скажите, товарищ Решетов, вы меня не того, не задержите?

– Я не обязан, гражданин, отвечать на такие вопросы.

– Да нет, вы меня не поняли! Я просто хочу знать, брать ли мне подушку, папиросы и прочее?

Немного повременил и менее грозным голосом ответил:

В Москве шел слух, что в командующих рядах нет полного согласия по части нашей высылки; называли тех, кто был «за» и кто был «против». плохо, что «за» был Троцкий.

Вероятно, позже, когда высылали его самого, он был против этого!

Таким образом полоса паники уже прошла, а многие нас даже поздравляли: «счастливые, за границу поедете!». И все же к зданию ГПУ, где я сидел дважды, и в «Корабле смерти», и в «Особом отделе», я подходил не без ощущения пустоты в груди. Но раньше меня туда привозили, теперь шел сам. И оказалось, что добровольно попасть в страшное здание не так просто!

Все-таки пропустили в канцелярию. Но и здесь с полчаса отказывали.

Долго куда-то телефонировали, наконец, выдали бумажку – и молодой солдатик пропустил.

Здание огромное, найти нужного человека трудно; раньше меня и здесь водили, больше по вечерам, темными коридорами. Наконец, добрался – столкнулся в большой комнате с десятком товарищей по несчастию, уже освобожденных и вызванных для писанья каких-то протоколов. Все люди почтенные, на возрасте, неуместные в такой обстановке, не похожей на деловой кабинет.

Допрашивали нас в нескольких комнатах несколько следователей. За исключением умного Решетова, все эти следователи были малограмотны, самоуверенны и ни о ком из нас не имели никакого представления: какой-то там товарищ Бердяев, да товарищ Кизеветтер, да Новиков Михаил...

– Вы что же, писатель? А чего вы пишете? А вы, говорите, философ? А чем же занимаетесь?

Самый допрос был образцом канцелярской простоты и логики.

Собственно, допрашивать нас было не о чем – ни в чем мы не обвинялись. Я спросил Решетова: «Собственно, в чем мы обвиняемся? » Он ответил: «Оставьте, товарищ, это не важно! Не к чему задавать пустые вопросы». Другой следователь подвинул мне бумажку:

– Вот распишитесь тут, что вам объявлено о задержании.

– Нет! Этого я не подпишу. Мне сказал по телефону Решетов, что подушку можно не брать!

– Да вы только подпишите, а там увидите, я вам дам другой документ.

В другом документе просто сказано, что на основании моего допроса (которого еще не было) я присужден к высылке за границу на три года. И статья какая-то проставлена.

– Это, товарищ, потом, а то так мы не успеваем. Вам-то ведь все равно.

Затем третий «документ», в котором кратко сказано, что в случае согласия уехать на свой счет освобождается с обязательством покинуть пределы РСФСР в пятидневный срок; в противном случае содержится в «Особом отделе» до высылки этапным порядком.

– Вы как хотите уехать? Добровольно и на свой счет?

– Ну как же это не хотеть за границу! А я вам советую добровольно, а то сидеть придется долго.

Спорить не приходилось: согласился «добровольно».