Михаил Осоргин: как любовь к природе стала философией жизни

Во всем литературном творчестве нашего земляка ярко выражено почти мистическое представление о единстве человека и природы. Этой мыслью проникнуты лучшие страницы его книг, природа становится частью повествования – как в романе «Сивцев Вражек» (16+), а иногда только она является и главной героиней его – как в повести «Происшествия зеленого мира» (12+).

Истоки такого отношения уходят в золотую пору его детства, которое он провел в Пермской губернии. Любовь к природе передалась ему от отца — рыбака, грибника и путешественника по родному краю. Андрей Федорович Ильин сумел заинтересовать сына окружающей природой, передал ему свое тончайшее понимание ее жизни.

В мемуарах Осоргин в подробностях пересказывает эти моменты: «В этих походах с отцом я понял и полюбил лес, его тайну и его величие. Я узнал от отца, что темные орешки, которыми усыпан лес, это заячьи покидки… На елках было столько же и еще больше белок, которые прямо нам на голову сыпали шишечную шелуху… Птиц отец называл по именам, но их было так много – самых разнообразных, и больших, и маленьких, – что запомнить я не мог, только знал, что самая большая, испугавшая меня на опушке, где от ее взлета закачалась осина, была глухарь… Мы составляли гербарий. Мне было жалко, что белые весенние цветы в засушенном виде всегда желтеют: майники, ландыши, грушовки, линея, подснежник, розовая кислица, лесной анемон, прелестный сибирский княжик и тот ароматный столбик, который по-местному назывался римской свечой. Мы собирали папоротники и старались в них разобраться – кочедыжник, ужовник, стоножник, орляк, щитник, ломкий пузырник, дербянка. Было у нас великое разнообразие мхов – и точечный, и кукушкин лен, и волнистый двурог, и мох торфяной, и царевы очи, и гипнум, и прорастающий рокет».

В детстве Миша мечтал стать лесничим, и, хотя судьба распорядилась иначе, он постоянно, где бы ни жил, приумножал свои знания о природе.

Совершенно особенные отношения у Михаила Андреевича сложились с реками. «Меня тянет к воде, как пьяницу к алкоголю: море, река, речка, речушка, ручей». Он считал, что «река должна быть в каждой биографии; без нее серо детство и неблагословенна молодость; старость без нее наступает раньше, и еще раньше мысль делается сухой и несвободной. В преддверии любой веры должен быть свой Иордан».

Есть у него и главная река жизни: «Кама как бы мать моего мира». И ее он не только помнит, благословляет, но и противопоставляет всем виданным им рекам, озерам, морям и океанам. О Каме Михаил Осоргин написал, наверное, больше и лучше всех остальных писателей. «В месте, где я вырос, Кама шириной в версту с четвертью; левый берег гористый, правый отлогий. Вода цвета стали, к берегам зеленее, к середине молочнее. …У нас, людей речных, иначе видят духовные очи; для других река – поверхность и линии берегов, а мы свою реку видим и вдаль и вширь, и непременно вглубь, с илистым дном, с песком отмелей, с водорослями, раками, рыбами, тайной подводной жизни, с волной и гладью, с прозрачностью и мутью, с облаками и их отражением, с плывущими плотами и судами и с накипью и щепочками, прибитыми к берегу… Воду, которую мы отпили и в которой до локтя мочили руку, перегнувшись через борт лодки, – мы эту воду потом пьем всю жизнь, куда бы нас судьба ни забросила, и подливаем ее для цвета, вкуса и сравнения и в море, и в горное озеро Неми близ Рима, и в священный Иордан, и в Миссисипи, и в светлый ручей, и в Тихий океан, и в Рейн, и в каждую европейскую лужу, если в ней отражается солнце».

Божественный трепет у Михаила Андреевича вызывало любое проявление природы: «Нет ничего прекрасней и таинственнее прорастания зерна, рождения первых листочков и появления неожиданных красок в лопнувшем за ночь бутоне. На эти чудеса можно смотреть без конца, потому что это – самое удивительное и ни с чем не сравнимое. Можно это очень точно описать, но понять по-настоящему и до конца все равно нельзя, потому что это – вечное, совершенное, неизреченное чудо».

Его любовь была деятельной – в местечке Сент-Женевьев де Буа Михаил Андреевич завел сад и огород, ухаживал за растениями («сорных трав не бывает: живущее не может быть сором»). Он наблюдал за «братьями нашими меньшими», включая гусениц и мошек. «Почему танцуют мошки в аллее, всегда в том же месте? Что за неутомимый марафон? Взлеты, падения, зигзаги, без устали и передышки, – зачем-то это нужно, какой-то есть в этом смысл, может быть, им ясный, а может быть, тайный и для них самих. Я склонен думать, что это религиозный танец мошек, переходящий у них из рода в род и из века в век. Мистерия, со своими ритуалами, основанная на легендах и преданиях, а в основе – поклонение свету и воздушной струе».

Обратной стороной его преклонения перед природой стало отрицание цивилизации с ее культом разума. Он убежден: полет аэроплана ничуть не совершеннее полета птиц, парашют – грубое подражание семенному отряду одуванчиков. Писатель из последних сил противился техническим новинкам. Единственное, на что он согласился, – это радио. Его он начал слушать, только когда началась война.

Свои размышления, позже объединенные в книгу «Происшествия зеленого мира», Осоргин излагал на страницах эмигрантской газеты «Последние новости». Его «Огородные истории» (12+) публиковались с 1927 по 1938 год. Там не обошлось без столь свойственной автору иронии. Он сравнивал мир Природы с человеческой суетой: «В мире Природы и бессловесных обитателей Земли нет выборов, нет партий, нет склоки и клеветы». «Человеку порядка она ненавистна, и из чувства самосохранения он огораживается от нее тупыми колышками дарвинизма». Глубоко метафорическая ткань повествования заставляет по-новому взглянуть на мир природный и человеческий.

Например, Осоргин описывает огородное пугало как «второй фазис творчества». «Первый – сотворение человека по образу и подобию Божьему, второй – сотворение пугала по образу и подобию человека. И конечно, здесь, как и там, подобие сильно отличается от оригинала». А чертополох он сравнивает, например, с Самсоном Назареем и Заратустрой.

Натурфилософия Михаила Осоргина созвучна главным идеям того времени, отраженным в творчестве Павла Флоренского и Владимира Вернадского, которые представляли природу и человека как целостный организм. Были у него предшественники и в литературе – Федор Тютчев, Афанасий Фет, Иван Тургенев. Этот философский принцип стал основным в последней фазе литературного творчества Михаила Осоргина.

«Писатель декларирует господство природного начала в мире, поэтому историческая жизнь с ее многочисленными кровопролитными социальными катастрофами рассматривается как побочное «ответвление» естественного природного бытия».

Ольга Жиганова, Самарский государственный университет

После того как Владимир Андреевич рассказал мне о лично им удобренных тридцати грядах собственного огорода, я понял, как смешны мои пять луковых перьев и мой салат, не достигающий двух сантиметров высоты. Больше я не заикнусь об огородных овощах. Каждому свое. В частности, мне – чертополох, ежевика и одуванчик: иной растительностью участок не богат.

Но не вообразите, Владимир Андреевич, что ваши успехи поразили меня в самое сердце. Конечно, мне досадно, что я не собственник и не могу унаваживать с осени, так как зиму живу в Париже. Однако ведь и ваша фасоль – ничтожество в сравнении с рисовыми полями китайцев и виноградниками апулийцев. Повторяю, каждому свое; мне – чертополох.

Я люблю чертополох. Я удовлетворен чертополохом.

Когда я прохожу от калитки к домику, чертополох колет меня сквозь одежду, за ноги цепляются заросли ежевики. Я весь изранен, исцарапан, кровоточив. Другой на моем месте бросил бы такой неприветливый приют или, на худой конец, повырубил бы с корнем сорные травы и колючие кустарники. Я этого не делаю, а наоборот – учусь понимать и любить чертополох.

Его ствол (ведь он – как дерево) покрыт колючим пухом; его листья вырезаны с таким расчетом, чтобы к ним не было подступу: каждый изгиб оканчивается иголкой. Бутон его цветка – как зеленый еж. Очень странно, прямо неестественно, что самый цветок розов и нежен. Любовь берет свое – каков ни будь характер. Я думаю, что природа, устраивая эти любовные фокусы, не столько умиляется, сколько ухмыляется.

Против нас чертополох достаточно защищен, то есть против Владимира Андреевича, меня, козы. Но есть у него враги посерьезнее: разные ползучие и летучие букашки. Тут напрашивается невольное сравнение. Чертополох, как отшельник, несомненный мизантроп. С близкими порвал, новых знакомств чурается, желает быть одиноким. Штыки во все стороны, крепость – первоклассная, издали смотри – близко не подвигайся. Но... «мысли, как черные мухи». Не вне себя, а внутри себя ищи причину, о ты, колючий и нелюдимый! Оберегая коленки от иголочных поцелуев, наклоняюсь и смотрю. Что вижу – о том рассказываю, потому что надо же, наконец, хоть немного интересоваться природой и философией, иначе в жизни останется одна кислятина.

Было бы смешным притворяться, что жить в зарослях чертополоха и других колючих растений очень приятно и что тридцать гряд, лично унавоженных Владимиром Андреевичем, не вызывают волнующих чувств. Но, вступив на скользкий путь зависти и соблазнов, можно покатиться стремглав вниз по наклонной плоскости и докатиться до полного приспособленчества. Я знаю, что, взрасти я репу, – мне до слез захочется повидать Звенигородский уезд; и тогда тля начнет тлить раньше времени. Поэтому я так ценю тропинку, ведущую от калитки к домику, по которой приходится проходить с великой осторожностью, зигзагами, охраняя руки, коленки, платье. А уж как достигнешь, наконец, уединенного крылечка и оглянешься на пройденный путь, – назад не потянет! Солнце и сюда светит, черных мух и здесь довольно, а вместо лишних дум можно углубиться в созерцание колючих листьев и зеленых ежей чертополоха. Под его охраной лучше думается и покойнее спится.