Михаил Осоргин и его брат Сергей Ильин по-разному прославили Пермь

О своем старшем брате Осоргин практически никогда не упоминал. Между тем Сергей Ильин (1867–1914) был весьма популярным персонажем пермской истории. Весь город знал его как поэта, актера, музыканта, общественника. Возможно, подсознательное соперничество со старшим братом заставило младшего Ильина взять псевдоним, поменять фамилию.

У братьев было много общего. Когда младший Ильин заканчивал гимназию, комические стихи старшего уже стали городским фольклором. «В его искрометных фельетонах ожила, задвигалась, заговорила жизнь провинциального городка, подписывал он их Little man – маленький человек. Красноречивый псевдоним судьбы, вобравший и прирожденное джентльменство, и артистизм, и благоприобретенную близость всем пасынкам русской жизни, башмачкиным русской литературы», – написали о нем современные литературоведы.

В творчестве братьев было немало совпадений. Оба были «из молодых да ранних». Михаил, будучи гимназистом, опубликовал свой первый рассказ, следуя примеру старшего брата, который в 13 лет стал автором нашумевшего произведения. Стихотворение «К 25-летию царствования Александра II Освободителя в Российской Империи» (16+), напечатали «Пермские губернские ведомости», оно было отмечено высочайшим благословением.

Верноподданические чувства поэта вряд ли можно подвергнуть сомнениям, ведь через 33 года, в 1913 году, Сергей Ильин написал «Песню о ныробском узнике» (16+) – самое большое свое произведение с прологом и эпилогом. Оно посвящено боярину Михаилу Федоровичу Романову, дяде будущего русского царя, который в 1601 году по приказу Бориса Годунова был заточен в яму в пермской деревне Ныроб и через год умер в мучениях.

Сам Сергей считал своим поэтическим дебютом стихотворение «Христова заутреня» (16+), которое вышло в газете «Казанские вести» в годы его учебы в Казанском университете. Набожным монархистом Сергей стал, скорее всего, под влиянием матери, которую отличали эти качества. В то время как Михаил Ильин свои взгляды, скорее, унаследовал от отца-либерала и «проводника прогрессивных реформ». Но несмотря на сложные, по-видимому, отношениями между братьями, Михаил Осоргин сохранил у себя ту самую поэму о ныробском узнике.

Оба брата были журналистами, печатались в «Пермских губернских ведомостях», причем получить такую работу младшему проще всего было по протекции старшего, который был сотрудником газеты с 1899 года вплоть до своей смерти в 1914 году и даже какое-то время возглавлял в ней отдел фельетонов. Михаил Ильин в течении четырех лет учебы в Московском университете печатал здесь свои «Московские письма» (16+) и другие корреспонденции.

У братьев был еще один общий талант: оба проявили себя прекрасными литературными переводчиками. Старший переводил Байрона, Шекспира и Мольера, причем Байрона – для классического собрания сочинений. А младший уже в советское время прославился переводами итальянских авторов. В частности, легендарная «Принцесса Турандот» Карло Гоцци (12+) в московском театре имени Евгения Вахтангова до сих пор идет в переводе Михаила Осоргина.

Осоргин писал: «отец и мать заслоняют сестер и брата: вероятно, потому, что я был на десять лет моложе брата и на четыре – младшей сестры; между мною и ими была пустота, образовавшаяся смертью двухлетнего Вани, и я был слишком маленьким для их компании. Многое соединило нас позже, уже в годы взрослости, но и это оборвалось на перекрестке дорог: моя – увела меня на Запад».

И да, вольно или невольно, Михаил стал европейцем, а Сергей остался в Перми. В 1901 и 1905 годах здесь выходили его поэтические сборники «Лирика и на злобу дня» (16+), в которых были собраны стихотворные фельетоны и лирические тексты со страниц «Пермских губернских ведомостей». В Перми широко отметили 25-летний юбилей литературной деятельности поэта. Юбилейные заметки, посвященные старшему Ильину, появлялись в течение апреля и мая 1912 года. Поздравления приходили не только от пермских официальных и частных лиц, меценатов и коллег по перу, но и из екатеринбургских и казанских газет, где он тоже был известен.

Юбилей омрачался только одним – весь город знал, что любимец публики и душа общества Сергей Андреевич тяжело болен – у него был туберкулез, тогда неизлечимый. В 1914 году старший Ильин скончался, причем в день, когда в Перми с визитом находилась Великая княгиня Елизавета Федоровна. Его похороны превратились в торжественные проводы, в которых участвовал весь город. Толпа полностью заняла собой улицу Сибирскую, сопровождая процессию песнопением. Сразу же начался сбор средств на памятник городскому любимцу. Инициатором акции стал очень известный пермяк – Георгий Кобяк, изобретатель электролитной воды. «Прилагаю при сем 25 рублей, покорнейше прошу редакцию принять мою лепту для сооружения надгробного памятника на могиле безвременно угасшего талантливого, редкой души, незлобивого человека – друга, Сергея Андреевич Ильина».

Памятник был установлен, но годы почти разрушили его – и только в 2005 году он был восстановлен по инициативе общества краеведов. Михаил Осоргин не был так популярен в Перми, как его старший брат – ни при жизни, ни после смерти. И все же в любом справочнике написано «Сергей Ильин – старший брат писателя М. Осоргина».

Была еще одна черта, роднившая обоих Ильиных – любовь к Перми, которую точно сформулировал за них обоих поэт Сергей Ильин.

«У Осоргина был не только богатый опыт сложного переживания времени, но и опыт пространственный. География его поездок и скитаний была достаточно обширной. Город детства и отрочества Пермь на любимой Каме, затем – российские столицы, Италия, Франция. С годами постепенно складывался сложный спектр совершенно разного отношения к этим пространствам».

Сергей Голубков, доктор филологических наук, профессор Самарского университета

«Одна из моих временных хижин помещалась под отцовским письменным столом, но это было раньше, чем я прочитал замечательную книжку. Стол был приставлен к стене, так что получалось убежище, крытое и очень удобное. Ноги отца мне нисколько не мешали, и мои, вероятно, мешали ему гораздо больше. Ковер был мягким сиденьем, корзина с сорной бумагой – предметом жилой обстановки, а никаких дел и развлечений не требовалось: я просто мечтал. О чем? Дети мечтают иначе, чем взрослые. В их мечтах нет определенных, ясно обрисованных желаний, они не облекают их в единый образ будущих ощущений.

Мечта ребенка – сложное из отзвуков пережитого его предками и дальних предчувствий будущего, она нереальна и по преимуществу музыкальна, слагаясь из шорохов, голосов, дыхания, донесшегося лая собаки, звякнувшего блюдечка в столовой, - все это ловится ухом и рождает гармонию и образы.

Мы свои мысли думаем и придумываем – ребенок свои допускает и видит, сам им ничем не помогая. Большой письменный стол отца превращается в пещеру, размытую в скале вытекавшей из нее подземной речкой, и волосатый человек вползал в нее осторожно, не задев отцовской ноги и опасаясь натолкнуться на пещерного медведя; здесь он догладывал вчерашнюю кость убитого камнем утконоса и при первом извне донесшемся шорохе заползал вглубь, впотьмах пробираясь по руслу речки до каменного уступа, кончавшегося площадкой.

Осколком сталактита он рисовал на стене изображенье самого страшного зверя, и это было для него необходимостью, зовом искусства, а не поисками Бога, как объяснит потом его ублюдочный потомок. Журчанье речки было для него чудом музыки и сливалось с его сонным храпом. Исчезнув в прошлом, он переносился в будущее, над его головой шуршали страницы отцовских деловых писаний; от сорной корзины пахло окурками высыпанной в нее пепельницы.

Стараясь не глядеть на подсудимого, свидетели хмуро утверждали, что слышали угрозы и видели, как парень шатался вокруг деревни, а тетка слышала и крик убиваемого, и, когда присяжные, недолго посовещавшись, представили свое заключение, арестанта увели обратно под свод тюремной камеры. Потом, миновав заставу с орлами, он шел в кандалах по широкому тракту, и по обе стороны стенами стоял хвойный лес. Наклонившись, отец спросил: «Ты что там делаешь, Мышка?» – но Мышка не отвечал. Сильно хлопнула дверь, шаги умолкли, лампочка, заключенная в клетку, еще качалась под потолком над койкой, хлопанье дверей в камерах все отдалялось, и Марк Твен, поля которого были исписаны карандашом, рассказал любознательному газетчику, что у него был брат-близнец, и их обоих купали в ванне, и один из них утонул, так что до сих пор не известно, который именно, он или его брат.

Чиркнула спичка, осветив уголок пещеры, и ее своды раздвинулись, а наверху, в проломе базилики Константина, на римском Форуме, заголубело небо. Я сидел на камне и слушал звуки города; в этот час на Форуме туристов не бывает, они обедают по отелям, и это – лучший час для созерцаний и ухода в себя. Но сильно затекла согнутая нога, пришлось протянуть ее по ковру, а рука отца нащупала мою голову и потрепала за хохолок на затылке, который никакой помадой не примазывался.

В Августеуме, тогда еще не перестроенном, Сафонов без дирижерской палочки, пальцами и кулаками управлял оркестром, который играл симфонию Чайковского, и я страдал, что слушаю ее в чужой стране. Когда же закрыл глаза, о борт парохода, шедшего с потушенными огнями, стали ударяться волны монотонной восточной музыкой, хотя мы шли к берегам Норвегии. Потом была крыша так же мерно стучавшего поезда, и это длится очень долго, мелькает много границ, пока, свернув из улицы в улицу, я не оказываюсь перед низеньким домом с мезонином и шестью окнами.

Я прижимаю к стеклу нос, он сплющивается, и я вижу в комнате стол, за столом сидит и пишет человек с небольшой бородой. В комнате облака дыма от папиросы, тихо и уютно, и я опять вползаю на четвереньках и устраиваюсь под столом на излюбленном местечке, под защитой больших ног в спальных туфлях, чтобы обдумать впечатления поездки по многим странам, о которых никогда не слыхал, так как я очень маленький и мне предстоит пережить и отца, и мать, разливающую чай, и этот дом, и этот город, и эту страну, и даже эти строки. Тогда я поворачиваю валик пишущей машинки, вынимаю исписанную страницу, присоединяю ее к накопившейся стопочке и, встав, с утомленным удивлением смотрю на полки книг, на громоздкие словари, на свои большие руки и на дверь, в которую я выйду, и тогда все исчезнет.»