Личность: Особую прелесть последней книге Осоргина придает интонация удивительной естественности

Жизнь Михаила Осоргина клонилась к закату. Его мучали частые сердечные приступы, ему начал изменять даже его неизбывный оптимизм.

А ведь когда-то «Оптимист» был одним из литературных псевдонимов писателя, его жизнелюбием восхищались друзья. Но под впечатлением от войны и отступления советской армии, от собственной немощи и проблем со здоровьем он пал духом и признавался в одном из личных писем: «Успел в последние дни, читая между припадками, постигнуть не только нищету философии, но и позор ее нищеты: блестящие порывы и взлеты умов, прицепленных за ниточку у самой поверхности земли. На случай прощайте, любите меня ушедшим, как любили живым… Я же настолько ясно предстою смерти все эти ночи, что хотелось с вами поговорить и проститься».

Свое последнее «прости» он сказал в мемуарах — повести «Времена». В «Русских записках» он успел опубликовать главы «Детство» и «Юность». И собирался добавить к ним также «Зрелость», «Старость», «Истление», «Вырастание лопуха», еще чего-нибудь.

«Добавлю в начале “Утробное состояние” — и издам по-шведски на Нобелевскую премию», — говорил Осоргин. Не успел — добавил только главу под названием «Молодость». Да и к Нобелевской премии не успел: она присуждается только живущим писателям, а Михаил Андреевич скончался в 1942 году, в годы же Второй мировой войны, с 1939 по 1945 год, премия по литературе не вручалась. Но многие эксперты считают повесть «Времена» не только достойной этой награды, но и называют ее образцом мемуарной прозы и лучшим произведением Михаила Осоргина.

Это прощание он адресовал своей малой родине.

«…Я радуюсь и горжусь, что родился в глубокой провинции, в деревянном доме, окруженном несчитанными десятинами, никогда не знавшими крепостного права, и что голубая кровь отцов окислилась во мне независимыми просторами, очистилась речной и родниковой водой, окрасилась заново в дыхании хвойных лесов и позволила мне во всех скитаниях остаться простым, срединным, провинциальным русским человеком, не извращенным ни сословным, ни расовым сознанием; сыном земли и братом любого двуногого. По другую сторону города, от реки вглубь, сейчас же за заставой с орлами, начинался лес, почти не рубленный и, конечно, нечищеный, так как для стройки и роста домов хватало береговых природных богатств и еще много пригоняли сплавов с севера. Между столбами заставы зачиналась и дальше уходила прямой гладью в тысячеверстие, лишь поднявшись и сбежав через хребет Уральских гор, укатанная почтовой гоньбой и утоптанная арестантами нескончаемая дорога, которую мы звали Сибирским трактом… Другой конец улицы, как я сказал, уходил к соборной площади на крутом берегу Камы. С этой рекой в моей памяти связано лучшее, что в жизни было, хотя та вода ушла в море и возвратиться не может».

Любой пермяк мгновенно поймет, что речь идет о Перми. Но, вот интересная деталь, — название родного города Осоргин не упоминает. В книге есть немало узнаваемых топонимов: Кама, Урал, Сибирский тракт, Загарье, Егошиха, Екатерининская улица. Но нет слова Пермь.

Свою версию высказал писатель (тоже пермяк) Анатолий Королев: «Художник должен творить тайны по примеру Творца, ведь если мир будет когда-нибудь разгадан, он не будет стоить и выеденного яйца. Создать тайну — высшая цель бытия, а искусство — его благодатная тень. Что ж, постараемся общими усилиями увеличить тайну художника».

Роман-автобиография строится как поток сознания. Этот модернистский художественный прием имитирует непрерывное течение мыслей персонажа. У Осоргина события излагаются от первого лица, но не всегда последовательно, чаще ассоциативно. Он сам дает подсказку читателю: «Все это, несомненно, так и было, и мне было когда-то и три, и два года, но пишет не память, а воображение, и пишет не по архивным залежам, а лишь подбирая цветные камушки отшлифованных прибоем ощущений и подрисовывая их наблюдениями…»

Детство и юность Осоргин считал главными системообразующими периодами для человека, когда внутренний мир еще не оброс житейской накипью и несет в себе ничем не замутненный рисунок первооснов бытия. Память человеческая запечатлевает этот рисунок на всю жизнь. Но лишь в зрелые годы он прозревает их суть.

Поэтому и Пермь для Осоргина — та самая основа жизни и капля воды, в которой отражается океан. Это малая, но неповторимая и ценнейшая часть России, символ ее глубины и величия. Пермякам читать «Времена» особенно интересно — узнавать подробности истории города, представлять его улицы, его жителей и их быт, его легенды и его рутину. Но и «Детство», и «Юность», и «Молодость» — это прежде всего рассказы о взрослении души автора — замечательного писателя и умнейшего человека.

Произведение высоко оценили коллеги и современники писателя.

Марк Алданов выразил общее мнение: «Я сказал бы, что в чисто художественном отношении самое лучшее его произведение — это неоконченная и не вышедшая отдельным изданием повесть “Времена”… В этой повести превосходно все, и я жалею, что не могу процитировать из нее целые страницы. Отсылаю к ней читателя. Превосходен и ее язык — Михаил Андреевич был большим знатоком и тонким ценителем».

Ему вторит Владимир Набоков: «Времена» превосходны, — по-моему, это лучшее, что написал Осоргин».

Отдают должное последнему произведению писателя и наши современники. «Это не только автобиографическое повествование, это портрет эпохи со всеми ее противоречиями, на фоне которой представлена история духовного становления и взросления юного провинциала, ввергнутого в пучину революционного хаоса. Особую прелесть последней книге Осоргина придает интонация удивительной естественности», — написал литературовед Олег Ласунский.

Все эти оценки прозвучали уже после смерти писателя. Он скончался от сердечного приступа 27 ноября 1942 года, ему было 64 года. Согласно его воле, погребение прошло без религиозных ритуалов, присутствовали всего несколько человек. На могиле писателя на кладбище в Шабри нет эпитафии, указана его настоящая фамилия и литературный псевдоним. Многие десятилетия книги и само имя Осоргина не были известны российскому читателю. Во второй половине 1980-х годов рухнул «железный занавес» и наступил издательский бум литературы русского зарубежья. В 1992 году Пермское книжное издательство в серии «Литературные памятники Прикамья» выпустило книгу «Мемуарная проза Михаила Осоргина». В 2004 издательство «Книжная площадь» опубликовало повесть «Времена». В настоящее время один из рассказов Осоргина входит в школьную программу по литературе за 8 класс.

Я не присягал на верность последовательной строчке, не будучи ни отрывным календарем, ни зингеровской машинкой. Наш мозг не фильм, а светочувствительный песок, и я, взяв горсть, пропускаю его струйки между пальцами. Вспомните, что вы на днях видели во сне: школьную парту, невыученный урок. Я видел речку Егошиху, хотя она, может быть, давно высохла, и только линия смородиновых кустов напоминает, что тут была влага.

Мы были усталыми старичками на уроках географии, мы стали малыми детьми в политических спорах. Детство не возраст, а настроение. После десяти лет блужданий по пятнадцати странам Европы я подъезжал на пароходе к городу, в котором родился. У самого города через Каму был переброшен оскорбительный мост. Там, где была рощица, а после — фабрика, из казарменных зданий вырос университет, на открытие которого я приехал. Молодые люди подбелили виски и важничали ревматизмом.

Говоривший приветственную речь столичный профессор повернулся на каблуках к всемилостивейшему портрету, волею которого вспыхнуло на крутом берегу высокое просвещение; впрочем, он воздал честь и местному богачу, давшему на благое дело свой дом и свои деньги, как раньше он охотно жертвовал на организацию революционного террора; я знавал его молодым — теперь он был сед, но очень бодр. Он не верил ни в сон, ни в чох, ни в птичий грай, но ему нравилась сибирская вольность: через хребет Урала ее избытки перекатывались сюда. Старый терапевт, лечивший и меня в раннем детстве, показал мне сокровища археологического музея, собранные его любовью и страданием: и сассанидские блюда, и клыки мамонта. С земским деятелем мы вспомнили, как чествовали в клубе заезжего Михайловского, которого никто из чествовавших никогда не читал, но это не препятствовало уважению: человека преследовали, значит, его нужно было почтить. Университет был открыт — тому доказательство кучка безусых студентов, еще не вкусивших храма науки. И тогда я отправился бродить по городу, улиц которого не узнавал, но отмечал в памяти низенькие, еще не перестроенные дома.

Тут, против театра, на площади, раньше казавшейся мне огромной, устраивался зимой каток. Губы гарнизонных музыкантов прилипали на морозе к медным трубам, у мальчиков, бегавших «гигантским шагом», свистал пар из обеих ноздрей. Я тоже умел выделывать на льду фигуры и однажды шлепнулся прямо к ее ногам: возможно, что ее звали Женей или Катенькой, точность уже не важна, если ее внук не хуже меня скользит по льду на американских коньках.

Но сейчас было лето, и пух тополей устилал дорожки сада снегом, мягким и теплым. Этот пух я собирал в кучки и горки, гуляя с мамой или с няней; потом я размахивал его ногами, спеша с удочками через сад, мимо почты, мимо балаганов с золотой воблой, по крутой тропинке на берег, где у пристани привязана моя лодочка.

Потом, фланируя без цели, празднуя безделье, я внезапно остановился посреди пустынной аллеи и понял, что это и есть счастье: на мне была совершенно новая, не тронутая солнцем фуражка студента. Тополя разрослись и стали огромными, аллеи сузились, люди перестали быть знакомыми, а я был несколько слишком наряден, в черной паре, сшитой в Лондоне и пригодившейся к торжеству открытия храма просвещения. Европеец вернулся в захолустье. Вечером я был зван на пельмени в тот же самый домик на Екатерининской улице, к двум старым девам, моим сверстницам по гимназическим годам, — насквозь пронизанный поэзией родины. Я присел на скамейку, и мимо меня прошел очень серьезный и деловитый мальчик с замотанными удочками. Жизнь продолжается.

…Не изменять никогда детской и юношеской вере — и тогда не нужно справляться по карте, какими проселочными дорогами и тропинками пролегает путь. …Когда мой отец приезжал в деревню, мы шли с ним открывать новые родники и пили воду из резинового стакана. «Ты знаешь, куда бежит эта вода?» — «В речку». — «А из речки?» — «В Каму». — «А из Камы?» — «В море». — «Ну, а из моря?» — «Из моря куда-нибудь в океан». — «Может быть, она и добежит до океана, а может быть, просто — смотри! — и он показывал мне на облако: — Вон она возвращается к нам!» И я знал и знаю, что все возвращается и снова уходит, что гибнет растение — но возрождается в зерне; что путь пролетевшей пчелы повторит другая, что вечен перелетный возврат птиц. Все, что мне позже открыли книги, что я принял из них и не отверг, — все это было раньше вышито зеленой гладью на клубничном косогоре, роилось и жило подо мхами, под древесной корой, в бесчисленных норках, прыгало по веткам, стояло звонкой песней над крестьянским полем, расцветало на воле и увядало без времени в детском кулаке.

Михаил Осоргин,
фрагменты автобиографической повести