Как революция 1905 года изменила судьбу знаменитого пермяка Михаила Осоргина

События первой русской революции в Москве завершились 18 декабря 1905 года. Именно в этот день Михаила Андреевича арестовали, при обыске в его квартире были обнаружены 600 экземпляров брошюр и прокламаций. Он был признан государственным преступником и помещен в одиночную камеру Таганской тюрьмы.

Ему было предъявлено обвинение в том, что он командовал одной из боевых дружин эсеров-боевиков на баррикадах Пресни, а также руководил расстрелом жандармов во дворе Прохоровской мануфактуры. Трудно представить Михаила Андреевича в этой роли!

Разобрались только через пять месяцев – спутали с однофамильцем, тоже Михаилом Ильиным. Поэтому он не только избежал смертной казни, но и был выпущен под залог. В тюрьме времени не терял: вел дневник, который потом станет основой его мемуарной прозы, читал Марка Твена, перевел с французского книгу «Роберт Оуэн». Тюремный дневник, кстати, опубликовали через два года в журнале «Русское богатство».

Из текста стало известно, что надзиратели настроены лояльно к политическим заключенным, обращаются к ним на «вы», разрешают даже петь хором. Одно из уникальных тюремных событий Осоргин воспроизведет в «Книге о концах» (16+). Герои вспоминают некого Володю Мазурина, приговоренного к повешению. Вместо предсмертной записки он оставил в камере белый листок бумаги. Тюремщики после его ухода разорвали листок на части и рассовали по карманам. «Святой человек», – говорили они…

Последняя запись в дневнике Осоргина от 1 мая 1906 года буквально пророческая: «Запасемся терпением, товарищи! Еще поживем, еще поспорим. Еще много, много раз посидим в тюрьмах».

А пока ему везло – как потом повезет еще не раз. Он вышел на свободу и скрылся в деревне Рязанской губернии, где жил у своих родственников, удил рыбу, стараясь не вспоминать, что был, пусть и ошибочно, приговорен к смертной казни. Но следствие по его делу, связанному с восстанием на Красной Пресне (подробно описано в книге «Свидетель истории» (16+), не закончено. И в лучшем случае ему грозила ссылка.

После разгрома революции большинство руководителей восстания оказались в заключении. Осоргин был очень огорчен состоянием протестного движения, видя причину в том, что «взяты все идейные руководители. Осталась одна зеленая молодежь, столько же смелая, сколько неустойчивая в смысле этики». Об этом он пишет своему постоянному адресату, коллеге по издательской деятельности, революционеру Андрею Буткевичу: «Дошло до того, что трудно отличить революционера от хулигана». Его адресат уже был далеко от родины – в Женеве.

Осоргин же рассматривал эмиграцию как спасение только в крайнем случае. Однако сыщики вышли на его след. И тогда пришлось спешно убираться, причем даже без вещей – их украли. Пока недалеко и ненадолго, как он думал – в Финляндию. Конечно, это была часть Российской империи, но все-таки и ворота в Европу. Сюда можно было попасть без заграничного паспорта, а потом отправиться дальше – за рубеж. Здесь, среди мрачного, некрасивого, но мирного финского населения, писатель расслабился, занялся любимым делом – рыбалкой, рядом была жена Екатерина.

Их пребывание в Финляндии продолжалось от силы три месяца, но оно совпало с восстанием в Свеаборге и Кронштадте – крепостях военно-морского флота Российской империи. Оно было частью плана общего мятежа на Балтийском флоте, который готовили совместно эсеры и эсдеки. Восстание на суше поддержали финские рабочие, объявившие забастовку, и финская «Красная гвардия».

В столице Великого княжества Финляндского городе Гельсингфорсе (ныне Хельсинки) начались столкновения с полицией. Мятежники были разбиты, да и в целом моряки-балтийцы не встали на сторону восставших. Но в результате этих событий самая спокойная, доступная и свободная до тех пор часть Российской империи стала предметом пристального внимания жандармерии. Пришлось уносить ноги и оттуда – наскоро, без европейских паспортов. Похоже, что Осоргин оказался в компании себе подобных. Как только пароход отошел от пристани, его пассажиры грянули «Марсельезу»…

Этот отплывающий от родных берегов пароход не станет последним в долгой эмигрантской судьбе писателя.

«Я живу в Европе тридцать лет, ее масштабы давно мне знакомы – но до сих пор иногда ощущаю себя слоном в игрушечной лавке. Франция, например, очень почтенная страна, но все же она меньше губернии, в которой я родился; губерний в России было восемьдесят... На карту Евразии я очень люблю смотреть, вымеряя пальцами какую-нибудь горделивую страну и пытаясь впихнуть ее в уезд Пермской губернии, который на лошадях, дважды в год, объезжал мой отец по своим судейским делам, прихватив служащего и мешок с морожеными пельменями... Вот добраться бы хоть сейчас до границы да кувырком через голову прокатиться «от финских хладных скал до пламенной Колхиды», легонько зашибив свой хребет об Уральский. Громадна наша страна, и я понимаю европейцев, которые называют Сибирь русской колонией: им завидно, а Сибирь самая подлинная Россия, ее не оторвешь. И мы – люди большого роста, крепкие и здоровые, равно привыкшие к жаре и морозу. Если бы Россия не была из века в век деревянной и горючей, она задавила бы мир архитектурой и историей, как давит и смущает литературой и музыкой. Но ее настоящая история вся впереди, и старым я хвастаю только так, для сведения счетов с мурашиками, называющими нас «нежелательными иностранцами»; я не сержусь на этих мурашей, зная, что они все равно мне поклонятся, а я, по природному нашему великодушию, протяну им не два пальца, а всю пятерню – мы народ отходчивый», – так резюмировал свое отношение к Европе писатель Осоргин, правда, уже в своем самом последнем произведении «Времена» (16+).

А пока, выйдя из революционного морока, Осоргин мог бы подсчитать моральный урон. Не выдержав сообщения о его возможном смертном приговоре, заболела и умерла от сердечного приступа его мать. Старший брат Сергей ставил это ему в вину – и братья Ильины больше никогда не общались.

«Революцию 1905–1907 годов М. А. Осоргин называл героической и считал ее чисто интеллигентской. Однако ставку на террор не одобрял, а боевиков, жертвовавших собою во имя высших идейных побуждений, воспринимал как трагическую необходимость. В декабрьских событиях 1905 года М. Осоргин непосредственного участия не принимал (впрочем, в саму подготовку вооруженного восстания был вовлечен) – и это его спасло».

Человеческая память дырява, как решето: на крутых поворотах истории она бесследно процеживает не только давнее, но и вчерашний день. Он забыл, поседевший, изможденный, больно высеченный жизнью, сегодняшний историк, что прошлое, по которому он умиленно вздыхает, было не лучше нынешнего, что лишь перетасована колода тех же самых карт и короб человеческих страданий, иначе уложенных и умятых, по-прежнему полон, что несуществующий прогpесс был только его собственной напрасной и неостроумной выдумкой. Он забыл, пришибленный обвалом неоправданных надежд, как, благоговейно расточая признательность, он преклонялся перед жертвенностью неразумных и пылких юношей, им же соблазненных, которые оставляли детские игры, смех и учебу и шли убивать и умирать во славу миража – счастья будущих поколений. Злостный банкрот, он с негодованием спрашивает: да как же могли они надеяться, что на крови вырастет благополучие и из преступлений родится справедливый закон? Он клянет их молодость и их поступки, видя в них источник нынешних зол. Но, строго их осуждая, он втайне мечтает о новых молодых мстителях, которые с такой же жертвенностью обрушатся на настоящее, если не во имя будущего, то хотя бы с мечтой о возврате прошлого; за дымной завесой нынешнего пожара, что прошлое уже рисуется ему прекрасным потерянным раем.

В дни России, отодвинутые в историю великой войной и величайшей революцией, никто не спрашивал, почему простая и здоровая русская девушка, воспитанная не хуже других и не менее отзывчивая на доброе, бросала родной дом и ученье и уходила в ряды тех, кого одни называли преступниками, другие – святыми. Это было так же просто и естественно и так же мало, как подать копейку нищему или броситься в воду спасать утопающего. Даже не было подвигом: только проявлением душевной чуткости и сознания невозможности поступать иначе.

Вечером к Наташе забежала подруга по курсам:

– Пресня горит! Ее подожгли снарядами. Наши там едва держатся.

Наши – приобщало Наташу к партиям восстания. Они обе чувствовали, что нужно куда-то идти, что-то делать, помогать своим, может быть, стрелять или подставлять грудь под пули. Нельзя же читать книжку, пить чай или спать, когда рядом люди борются и гибнут. Но куда идти?

Затерянные в ночи пустынных улиц, тесно друг к дружке, как орешки-двойчатки, в обход, закоулками, по льду Москвы-реки, они пробрались на Пресню, где видно было зарево и слышалась редкая ружейная стрельба. Было жутко и необыкновенно. Не зная, куда идти, они держали путь на звуки выстрелов. Им рисовалось, что вот сейчас будут высокие баррикады с красными флагами, валы из трупов и силуэты немногих смельчаков, сражающихся против солдатских отрядов. Но и на Пресне, куда они наконец добрались, переулки были пусты, огни в домах потушены, и только на окнах верхних этажей отражалось зарево недального пожара. В одном месте они натолкнулись на бежавшего юношу в студенческой фуражке, остановили его и спросили, где происходит бой. Он сначала не понял, потом указал в сторону и на ходу крикнул: «Да вы туда не ходите, там черт знает что творится, еще убьют вас!» Они с бьющимся сердцем пошли по указанию и совсем неожиданно, повернув за угол, оказались у какого-то заграждения, где несколько темных фигур наваливали снег на кучу пустых ящиков и поливали водой. Это и была баррикада, которую они так страстно хотели видеть и совсем иначе себе представляли.Студент, которого они встретили, вернулся сюда. Сперва начальственно прикрикнул на них, зачем они понапрасну тут бродят и рискуют жизнью, – но, в сущности, риска было мало, и баррикада никем не обстреливалась; ее готовили на случай, что солдаты сюда пробьются.

– Пока еще наши держатся и на Большой, и на Средней Пресне; только оружия у нас мало.

Опять – наши! Девушкам они рисовались молодыми великанами, грудью защищающими Пресню от натиска огромных солдатских масс. Если бы пробраться туда и хотя бы подавать им заряженные ружья!

– Какая подмога! Дружинников мало, да сюда и не пройти; Пресня кругом обложена.