30 июня Михаил Осоргин, Татьяна Бакунина-Осоргина, ее родители и сестра также тронулись в путь. С собой не взяли ничего, кроме смены белья и бутылки с водой. «Ночь, которую я никогда не забуду… она была первой ночью нового ухода из осмысленной жизни, созданной с таким трудом в чужой стране», – вспоминал писатель.
Остановилось семейство в маленьком городке Шабри. Мэр населенного пункта посылал барабанщиков извещать о подходе немецких войск, иногда все просыпались от артиллерийской пальбы, хватали вещи и прятались в лесу. 22 июня 1940 года было подписано перемирие: немцы покинули Шабри, и там образовалась свободная зона.
Осоргин, никогда ранее не принимавший никаких пособий ни от каких государств, в свои 62 года впервые становится в очередь за финансовой помощью – десять франков на человека. Уже в августе во Франции были распущены все эмигрантские организации, газеты закрыты, писатель лишился заработка. С трудом выпросил у главного редактора газеты «Последние новости» Павла Милюкова «ликвидационные» выплаты и получил от него пишущую машинку.
Потом Осоргин попробовал вернуться в Париж. Но там его ждало потрясение: квартира была полностью разграблена, вывезена вся мебель, не говоря уже об огромной библиотеке, которую он собирал все 15 лет жизни в эмиграции. Пропал и архив писателя. Но это был еще не конец мытарствам.
22 июня 1941 года, в день начала войны с Советским Союзом, в Париже и его пригородах арестовали около тысячи эмигрантов, наиболее известных представителей культурной и общественно-политической элиты, среди них был и друг Осоргина Илья Фондаминский. Арестованные содержались в лагере Компьень, предназначенном для граждан еврейского происхождения, которых позже отправили в концентрационные лагеря для уничтожения. Закончил свою жизнь в газовой камере и Фондаминский. Два дня провел в тюремной камере без суда и следствия и Михаил Осоргин. Это был его четвертый арест.
Понимая, к чему все идет, многие парижане русского происхождения эмигрировали в Америку. Предложение переехать через океан получил и Михаил Андреевич. В одном из писем он пишет: «Мне и жене там предлагают всякие блага, включая профессуры обоим. За морем телушка – полушка. Нет, мы замерзнем здесь. Да и фактически поездка невозможна – тысяча осложнений формальных. И не бросим родителей Тани, которые под Парижем». Под осложнениями писатель имел в виду свой просроченный советский паспорт – единственное удостоверение личности, которое у него имелось.
Самым естественным образом большинство русских эмигрантов поддержали бывшую родину. Передовица, которая была опубликована в первом номере газеты русской эмиграции «Новое русское слово», которая начала издаваться уже в США, гласила: «Надо ли говорить, что в той страшной борьбе, которую на жизнь или смерть ведет теперь наша родина с Гитлером, все наши мысли – с ней. Кто бы ни руководил русской армией в ее героической борьбе, мы всей душой желаем России полной победы. Каждое ее поражение, каждую ее неудачу мы воспринимаем как большое несчастье, каждую победу как великую радость».
Для Осоргина, подлинного русского патриота, физическую боль доставляла сама мысль о продвижении немцев вглубь России, о захвате ими территорий и гибели сотен тысяч людей. Он писал: «когда швыряются бомбы в московский Кремль, они не в Сталина швыряются, а в сердце России, в ее историческое бытие. Только ослепленные личной ненавистью могут этого не понимать». От его пацифизма не осталось и следа: «Чужая бомба – варварство, своя – сладкая музыка». Он гордится тем, что русские солдаты «дерутся как безумные». Сотрудничество некоторых эмигрантов с немцами он называет «последним нравственным падением».
Деятельная натура не позволяла оставаться в стороне. Осоргин несколько месяцев добивался права посещать лагеря военнопленных, правда, безуспешно. Много усилий потратил на работу созданного в Ницце Общества помощи русским, собирая продуктовые посылки нуждающимся. Позже супруга Осоргина Татьяна Алексеевна подсчитала, что его помощь регулярно получали примерно 25 адресатов, за полтора года отправлено было 200 посылок. Он также начал получать из Америки довольно крупные суммы, предназначенные для рассылки нуждающимся русским – в его порядочности никто никогда не сомневался.
В конце концов он начал печататься в американской газете «Новое русское слово», «виртуально» примкнув к этой новой эмиграции. Туда он регулярно посылал материалы, объединенные заголовком «В тихом местечке Франции» (18+). В ответ приходили телеграммы, что письмо получено, и, гораздо реже, гонорары. Тем не менее после окончания публикации дневникового цикла «В тихом местечке Франции» Осоргин начал новый документальный сериал – публицистические очерки под названием «Письма о незначительном» (18+).
Все корреспонденции тогда подвергались перлюстрации оккупационной цензурой, но Осоргин не стеснялся в выражениях: «Немецкой расе свойственен гений второстепенности: обстоятельнейшее развитие чужой идеи, исчерпывающее применение на практике чужих открытий. Ум, не постигающий, но незаменимый в исполнении, изумительный в использовании и приспособлении… В Париже, задолго до вторжения Германии в Россию, еще в дни союзных между этими странами отношений, немцы без всяких объяснений вывезли из квартир русских, бежавших и оставшихся, эмигрантов и советских, как и из принадлежащих русским учреждений, книги и имущество, не в порядке реквизиции, а просто так, в порядке любопытства к чужой собственности». Он пишет об «изумительной, вековой, расовой тупости немцев – безысходной, пивной, наследственной белесой и бесцветной».
В Америке изумлялись его откровенным статьям. Редактор «Нового журнала» Марк Алданов писал: «Помню, когда его корреспонденции стали появляться в «Новом русском слове», мы их читали с ужасом: «Ведь его отправят в Дахау!» – говорили все. Как ни ценила редакция его прекрасные статьи, она их не помещала бы, если б не знала, что он на этом настаивает, что он этого требует».
Отзывы читателей
«В «Письмах» Осоргина (18+) выражено мировоззрение большинства русских эмигрантов первой волны. Писатель ощущает свою причастность к происходящему на родной земле, сочувствует сражающейся России. Это не означало признание им перемен, произошедших на родине после 1917 года, и симпатии к большевикам. Это была солидарность с русским народом».
Светлана Гладышева,
кандидат филологических наук. Воронеж
Россия – страна и русские – народ, о которых каждый европейский деятель, политик, журналист, критик, обыватель говорят без малейшего стеснения все, что зародится в их талантливых головах или что согласуется с их планами. Опровергать некому, и знание России не считается обязательным. В газетах мы встречаем фантастические начертания русских городов и фамилий (а уж как они произносятся!), описания русских нравов, толкования событий истории и современности. Давно известна фраза французского учебника о русском царе Иване, который за свою жестокость был прозван «Васильевич», или фотография в журнале, изображающая извозчичьи сани в одну лошадь с подписью «русская тройка».
В романе из русской жизни три героини носят имена Аннушка, Петрушка и Бабушка, в другом «историческом» романе ярко описаны тайные свидания в Сибири царя Николая Первого с Михаилом Бакуниным, спасшим в лесу царскую дочь от нападения разбойников-черкесов. В кинематографических фильмах герои русских драм носят косоворотки при клеенчатых сапогах и фуражках военного образца, женщины – кокошник.
Все это совершенно необходимо, иначе зритель не поймет, о каком народе идет речь, да как-то и колоритнее. Со времени войны мы узнали здесь о России много нового и неожиданного. Так, например, во всех решительно газетах Киев называется «столицей Украины» и только в одной («Женевской Трибуне») была статья об этом городе, как о древнерусской столице. Только сегодня я прочитал во французской газете (или немецкой, что одно и то же), как освобожденное наконец из тюрем коренное население Украины радостно убирает на полях хлеб, который не успели уничтожить большевики. Большевиками называются в военных бюллетенях русские солдаты.
С интересом следя за развитием событий, редкий иностранец не задает русскому вопроса: «Когда в России начинаются дожди», и ему не приходит в голову, что нужно вопрос уточнить – где в России? В Мурманске, на Кавказе, на Чукотском Носу, в Тифлисе, на Камчатке? Обычный источник познаний о России – популярные брошюрки, написанные туристами, и энциклопедический словарь; но загляните в лучшую французскую энциклопедию Ларусс и подивитесь классической безграмотности сведений о России, ее истории и ее деятелях. Вообще безграмотность в отношении России – общее правило; счастливые исключения крайне редки. И это бы ничего, трудно осуждать за это иностранца, раз русский поэт писал: «Умом Россию не понять, аршином общим не измерить»; хуже безграмотности – беззастенчивость; и вот эта беззастенчивость за время войны процвела до крайних пределов. Она выражается уже не только в словах, но и в действиях.
В большинстве европейских стран, как вассальных, так и сохранивших некоторую тень и видимость самостоятельности, русские (эмигранты или советские граждане) не имеют никакой официальной защиты; по отношению к ним все позволено. Что в оккупированной Франции часть русских (по неизвестному признаку) заключена в концентрационный лагерь, это естественно; остальные пользуются свободой передвижения. Но во Франции незанятой этой свободы они совершенно лишены – прикреплены к месту постоянного или случайного жительства, почему и ради чего – неизвестно, тем более что после поголовных арестов и «проверки» почти все были освобождены и получили документы, удостоверяющие их... безвредность.
В Париже задолго до вторжения Германии в Россию, еще в дни союзных между этими странами отношений, немцы без всяких объяснений вывезли из квартир русских, бежавших и оставшихся, эмигрантов и советских, как и из принадлежавших русским учреждений, книги и имущество, не в порядке реквизиции, а просто так, в порядке любопытства к чужой собственности; правда, точно так же они поступают и в отношении французов, но это – по праву войны и победы, и французские граждане имеют право рассчитывать на послевоенную компенсацию своих убытков.
Впрочем, согласимся, что по военному времени все это в порядке вещей; не стоит говорить о своих маленьких личных неприятностях, когда страдают народные массы. Притом справедливость требует сказать, что население, никаким шовинизмом не зараженное и в своем огромном большинстве возлагающее на Россию и русских все свои надежды, относится к ним прекрасно, с сочувствием и полной предупредительностью. И говорить хочется не об этой беззастенчивости завоевателей или официальных сфер. Но обидно, когда тот же порок обнаруживают люди культурные, мнение которых имеет вес и вынуждает с собой считаться.
Я беру, к примеру, статью в газете «Temps» Эдуарда Шнейдера, крупного французского критика, немецкая фамилия которого не может служить ему извинением. «Temps» – одна из немногих газет (не единственная ли!), сохранивших свое лицо. Эдуард Шнейдер пишет о Толстом и Горьком, о двоих «великих русских», пытаясь искусным анализом того, что можно назвать их «учениями», объяснить и русскую душу, и то, к чему пришла Россия. Как это характерно для европейца с уравновешенным мозгом и логическим мышлением – авторитетно и уверенно говорит о стране, клочок которой он видел из окна вагона, о многомиллионном народе – после знакомства в кафе с случайно заехавшим его представителем.
…Давая нашим чувствам больше воли, чем это согласуется с так называемыми здравыми понятиями, мы часто проигрываем в практической жизни, реальность которой нас не зачаровывает; но это не дает никому права упрекать нас в нравственной нестойкости, и в те моменты, когда наша честь подвергается высшему испытанию, мы посылаем к черту приказы рассудка – и способны на неблагоразумие, удивляющее мир, лишь бы то, что мы считаем честью, то есть наше право на внешнюю и внутреннюю независимость, не понесло ущерба, не преклонилось перед реальным расчетом. Это называют сейчас «фанатизмом некультурного народа» – предпочтение смерти унижению, – втайне возлагая на чужой фанатизм надежды спасения собственной чести. Но не нам брать уроки.
Михаил Осоргин,
фрагмент
Подписывайтесь на нас в Telegram и Max!
Автор: Варвара Кальпиди