Итальянский период совпал с решающим для жизни и творчества Михаила Осоргина переменами

Осоргин провел в Италии десять лет. Страну, которая его приютила и обогрела, он полюбил всем сердцем, называл ее «щедрой на ласку». Он побывал во многих городах и называл Рим – рабочим кабинетом, Флоренцию – библиотекой, Венецию – гостиной, Неаполь – террасой. Италии Осоргин посвятил множество рассказов и целый сборник, назвав его искренне – «Там, где был счастлив» (16+) (Париж, 1928). А в качестве штатного корреспондента «Русских ведомостей» опубликовал сотни статей об этом благословенном уголке Европы.

«Я очень любил Италию и прилежно ее изучал, не музейную, а современную мне, живую, Италию в труде, в песне, в нуждах и надеждах», – писал Осоргин. Кроме того, он принял участие в научном сборнике «История нашего времени» под редакцией профессора М. М. Ковалевского и К. А. Тимирязева (1910–1911) (16+) со статьей «Современная Италия». Накопленными знаниями и собственным пониманием этой европейской страны ему, конечно, хотелось поделиться. Соцсетей тогда не было, а вот желание – было.

Случайно познакомившись с группой русских учителей, которые в качестве туристов приехали в Италию, Осоргин взял на себя сопровождение поездок по стране групп русских путешественников. Он вошел в состав Комиссии по организации экскурсий при учебном отделе Общества распространения технических знаний, которая работала с 1908 по 1914 годы.

За свою работу он не получал ни единой лиры и, обладая выдающимися организаторскими способностями, находил способ блестяще устраивать быт и экскурсионное обслуживание русской интеллигенции.

«Мои помощники, – вспоминал писатель, – читали им лекции, показывали музеи, на мне лежала трудная и отрадная организаторская работа». Позднее он называл ее одним из лучших дел, в которых приходилось принимать участие. Туризм в те времена только начинал развиваться, и Осоргин, можно сказать, стоял у истоков просветительского направления новой отрасли. У него был свой подход, который полезен и нынешнему турбизнесу.

Во-первых, Осоргин считал, что осмотр памятников должен быть неразрывно связан с устными пояснениями и глубоким погружением в контекст. Если он вел экскурсию сам, то перед посещением музея и во время него рассказывал об истории искусства и приемах художественной техники. Для него было важно показать не только «мертвые памятники древности», но и познакомить с бытом современных итальянцев и их обычаями.

Во-вторых, он также настаивал на том, чтобы туристы готовились к поездкам заранее и имели базовые знания об истории и традициях страны. Ему же принадлежала идея, чтобы экскурсии работали не только на просвещение русских педагогов, но и на сближение двух стран – России и Италии, закладывая основы такого дорогого ему понятия «братства народов».

За все время работы через его структуру прошли более трех тысяч русских учителей. Михаил Андреевич вспоминает, что «однажды русские невинные экскурсанты, приехав в Рим, вошли ночью в Колизей и запели хором «Вниз по матушке, по Волге», что его несколько смутило. И не только его. Деятельностью Осоргина заинтересовался Департамент государственной полиции. Тайные агенты доносили, что своими лекциями он готовит из экскурсантов кадры агитаторов.

Но Осоргину было не до этого. Он, очарованный благословенным итальянским климатом, цветущей природой и пьянящим воздухом, своей благополучной и беспечной жизнью, – влюбился! Тридцатилетний и женатый он начал встречаться с юной студенткой Римского университета Розой (Рахиль) Гинцберг. Образованная, остроумная и уверенная в себе девушка заняла место отошедшей в тень жены Екатерины.

Чувства вскоре переросли в брак – пока гражданский. Однако дальнейшее совместное проживание омрачало то, что Рахиль была дочерью сионистского деятеля из Одессы Ашера Гирша Гинцберга (это имя входит в любую еврейскую энциклопедию). Один из постулатов его веры гласил, что главная опасность для еврейского народа – смешанные браки. Существовал даже обычай оплакивать как покойников мужчин и женщин, ушедших к «гоям» – так называли людей нееврейского происхождения.

Отец, узнав о «предательстве» дочери, прекратил с ней всякие отношения. Разница в вероисповедании стала непреодолимым препятствием: заключить официальный брак было невозможно. И тогда «веселый безбожник», каким считал себя Осоргин, решил принять гиюр – посвящение в иудаизм. В 1912 году был оформлен его брак с Рахиль Гинцберг, она также приняла его фамилию.

Ему было на тот момент все равно – он не верил ни в одного из богов. Но даже это не восстановило отношения Рахиль с отцом. Несмотря на то, что они провели вместе десять лет, ни в одном своем произведении, которые все были своего рода воспоминаниями, Рере (домашнее имя Рахиль, которым он называл свою вторую жену) Осоргин не упоминает.

Обосновал он это таким образом: «В своей зрелой жизни я умышленно пропускаю целую большую область чувств, обманчивых или значительных, не раз эту жизнь осложнявших. Она изжита и зачеркнута одним поздним чувством, с которым я закрою глаза. В кольцах цепи осталось и останется только одно грошовое колечко с каплей красного сургуча вместо драгоценного камня; всему остальному – почтительный поклон; его я не потревожу напрасными строками».

По сведениям биографов, Рахиль сопровождала писателя в его путешествиях: поехала с ним в Россию, носила передачи на Лубянку, переживала с ним голод и его болезни.

Расстались они только в 1922 году: Рахиль уехала к отцу в Палестину, начала работать по специальности – адвокатом, а в 1949 году возглавила там юридическую контору.

«Экскурсии по Италии для русских, сначала вживую, а потом и в очерках. И в своем творчестве Осоргин устраивает экскурсии в свою память. Он ведь из тех писателей, кто напрямую работает со своими воспоминаниями, и от «Очерков современной Италии» (16+) до «Времен» (16+) писал почти исключительно разного сорта припоминания. Вот он и берет за руку читателей и показывает все самое занимательное».

На высоком месте, откуда вид так прекрасен, человек спилил пинии, накатал площадку и выстроил ресторан. И место это немедленно приобрело известность. Это называется: промышленный гений. Воздух ясен, дали отчетливы. На безграничности зелени – белые скопления домиков; и живут в них люди особые, кругозор которых равен кругозору их балкона.

Под виноградом на лавочке старик. Бриты губы и борода (бриты не сегодня), и ему не меньше восьмого десятка. Может быть, сподвижник Гарибальди. Улыбается с приветливым добродушием, пытается привстать, чтобы показать дорогу. На его веку сколько раз сотрясалась земля и летели кувырком правительства, границы и государства (про идеи и речи нет!). Может быть, он не заметил этого – если всю жизнь прожил здесь. Теперь интерес его потухающего взгляда в том, как наливается виноград. И то, что мы прошли мимо, – тоже событие дня: тут мало кто проходит по ослиной тропе, ведущей к морю с высоты. Камушки под ногами осыпаются. Шаг за шагом опускается и море.

Дорога вьется, и спуск занял часы. Солнце помогает пятьюдесятью градусами: мне никогда его недостаточно! Жги, свети, слепи! За годы в России я замерз безнадежно.

В порту, маленьком, рыбацком, как в блюдечко налитом, глубоко-бирюзовом, моряк садит в лодку. Он к усам носит бакенбарды и пробривает подбородок по-старинному. Сух, стар, бел как лунь; шея в коричневых складках, и смотрят черные глаза из-под двух нависших белых козырьков. Бывал в Одессе – очень, очень давно. Едем мимо отвесных берегов в городок св. Маргериты, откуда поезд домой. Говорю ему:

Неправду говорю, сам не знаю зачем. Чтобы сделать ему приятное? Товарищ по профессии. Но я мореход только по морю житейскому. Его бури мне ведомы. И давно не видал его спокойным.

На одном мы сошлись. На берегу ребята запели «Юность». Это гимн фашистов, совсем как детская песенка, плохонький и смешной:

– Verissimo! (В самом деле! (ит.).) Как все проходит! Толи было! И чего только не было! Tutto passa! (Все проходит! (ит.).) Вот это уже подлинно верно!

Так мы ехали и смеялись: он – старик, я – молодой, оба бывалые мореплаватели, только по разным морям.

…В воду залива смотрит единственный здесь жилой дом на скалистом фундаменте. В доме – в те, давние, времена – жила художница. На окне ее комнаты хаос красок. Это она пыталась однажды изобразить взмахом кисти – хаос душевный. Потом смеялась (умная была):

И на дне глубокого заливчика в светлый полдень, когда солнце в зените, ясно виден остов затонувшего корабля. Может быть, и не так уж ясно, может быть, и не так уж видно, – но видят все, кому хочется видеть. Я видал раньше; в этот приезд увидал на дне только камни, и то неясно. Спросил лодочника:

Кривая башня. Мелькнули мраморы Каррары, и вот гора, закрывшая Лукку от взоров пизанцев:

«Per che i Pisan veder Lucca non ponno» («К холму, что Лукку заслонил от нас» (ит.) – пер. М. Лозинского).

Другую строку великой поэмы Данте слышал я из уст кухарки, обиженной, что на базаре все вздорожало. Она вернулась домой в страшном раздражении, с полупустой корзиной и, жалуясь хозяйке на торговцев, трагически воскликнула:

– Ahi Pisa, vituperio delle genti!.. (О Пиза, стыд пленительного края... (ит.)

Решительно не представляю себе, чтобы русская кухарка цитировала Пушкина.

В пизанском соборе Галилей смотрел на качанье люстры... И еще тысячи тысяч людей приходили, смотрели и ничего не открывали, ни в чем не убеждались. Подходит сторож с явной готовностью рассказать про Галилея, но я убегаю в баптистерий. Здесь слушаю эхо. Здесь каждый звук родит под куполом музыкальный шорох. Купол не пуст, он заселен шепотом, возгласами, мелодией. Ничего удивительнее этого резонатора архитектура не создавала.

Все это знаю, видел, переживал, и не один. Бывал и рядом, в обители мертвых. Мир тогда нисходил в душу; святостью искусства веяло от выцветших и осыпавшихся фресок. Ныне холодно мне во святых местах: как будто дома перелистываю старые фотографии. А проводник громко отчитывает немцам:

Барыня в пенсне мигает глазами и старается запомнить. Зачем ей это? Балласт для памяти! А она думает: оправданье жизни. Чем только люди не тешатся!

– Ах, Италия! Ах, Пиза! Ах, башня! Ах, гробница того... кто здесь погребен!

А может быть, я завидую барыне в пенсне? Она наслаждается, она что-то чувствует. А я только брожу по заросшей травою площади... моих воспоминаний. Она – в сфере мировой истории, я – в клетушке моего собственного, маленького, исчерпанного быта и бытия. И мне нисколько не легче от того, что башня кривая. Почему это должно меня радовать?

Иду к вокзалу – а из окон магазинов высовываются и дразнят белые ажурные кривые модельки. Трудно себе представить что-нибудь безобразнее мраморной модели пизанской башни! Разве – бюст Маркса, стоявший когда-то на углу Тверской...